Виталий Гинзбург. Письма к любимой

VLG_194X_bw_w

М.: «Время», 2016 (Составление и комментарии Г.Е.Горелика)

 

От составителя

Виталий Гинзбург: наука и нрав нобелевского лауреата

По страницам Литгазеты
Из истории естествознания и спецтехники
Везет же некоторым
Наука и нравственность
              Из письма В. Л. Гинзбурга от 24 декабря 2000

 

От составителя

«Эх, хорошо в Стране Советской жить! Эх, хорошо страной любимым быть!» — вызывающе весело пела 22-летняя Нина Ермакова летом 1944 года в малоподходящем для этого месте – в камере тюрьмы на Малой Лубянке, официально называвшейся Следственной тюрьмой Московского управления Наркомата государственной безопасности СССР. Арестовали ее 1 июля, а спустя два месяца конвейерных допросов, карцера и лишения сна Нину перевезли в другую тюрьму, неподалеку, – в Центральную внутреннюю тюрьму НКГБ, главную тюрьму страны, расположенную во внутреннем дворе главного здания ГБ в центре Москвы на Лубянской площади.

Такое «повышение» Нину не усмирило. В камере, куда ее поместили, слишком часто смеялись. Это разозлило следователя. «Тут тебе не санаторий, а тюрьма…!», – рявкнул он и перевел новенькую в другую камеру.[1]

Что она себе думала тогда, в свои 22 года, веселя сокамерниц?! О своем будущем почти не думала, хоть уже и знала, что ее вместе с друзьями и знакомыми по веселой студенческой компании обвиняют в подготовке покушения на товарища Сталина. Она жила днем настоящим, и вместо того, чтобы бесплодно размышлять о безумно-фантастическом следствии, пыталась узнать, в каких камерах сидят ее друзья. Для этого сопоставляла звуки открываемых дверей, когда заключенных выводили на прогулку, и высматривала, кто гуляет, забираясь на подоконник и глядя поверх «намордника» (щита, прикрывающего окно поверх решетки).

За два месяца до ее ареста взяли «Валериков» — неразлучных друзей Валерия Фрида и Юлия Дунского, тогда студентов сценарного факультета ВГИКа (а впоследствии известных кинодраматургов). Нина носила передачи Юлику, у которого никого не было кроме старой тети. С паспортом этой тети Нина вручала передачи сумрачному тюремщику. И совершенно не представляла себе, за что ее друзей арестовали.

Узнала она это после ареста, когда следователь сообщил ей, что она — участница антисоветской террористической группы. Это ее в некотором роде успокоило, — уж она-то знала, что это не так, она — отличница, комсомолка, спортсменка.

NIG_194X

Родилась она в Москве в 1922 году. Ее отец, Иван Петрович Ермаков, из донских казаков, окончил Московское высшее техническое училище (ныне МГТУ им. Баумана). Инженер высшей квалификации, специалист по большим холодильным установкам, он строил их в разных местах страны, а семья переезжала с ним. В середине 1930-х годов его назначили руководить соответствующим управлением в Наркомате пищевой промышленности и дали прекрасную трехкомнатную квартиру на Арбате. 12-летняя Нина получила свою комнату – редкостная роскошь по тем временам, когда в основном ютились в общих квартирах с кухней на несколько семей. Рядом с домом была одна из лучших в Москве школа № 59, где Нина сразу же нашла подругу – Маришку и, как оказалось, на всю жизнь. Отцом подруги был академик Е. С. Варга, видный ученый, директор Института мирового хозяйства и мировой политики. И в доме подруги Нину тоже любили. Всё у нее складывалось отлично, и были основания напевать популярный тогда марш советских пионеров: «Эх, хорошо в Стране Советской жить!»

Оснований стало меньше, когда в 1938 году арестовали отца Нины. Но, как говорится, всё относительно. Уже заканчивался кровавый «37-й год», длившийся около двух лет. Жернова Большого террора уменьшили обороты. «Железный нарком» Ежов уступил место Берии и был отправлен вслед за «разоблаченными врагами народа», оставив в наследство слово «ежовщина». Отца Нины не казнили, а всего лишь посадили в лагерь в Воркуте, откуда он мог писать письма. А когда жене удалось собрать десять ходатайств от видных деятелей, приговор отменили и вернули отца в Москву – на «переследование». Тут, однако, началась война и его вместе с другими «недорасстрелянными» вывезли из столицы. Он оказался в Саратовской тюрьме, в одной камере со знаменитым биологом академиком Н.И.Вавиловым. Оба умерли от голода в 1942-м.

На тогдашнем фоне, когда миллионы гибли на фронте и в плену, гибель в жерновах сталинского правосудия не выглядела столь вопиюще, как десятилетия спустя, когда стали известны масштабы и конкретные обстоятельства сталинского душегубства. А в 1938-м и в 1942-м Нина и большинство ей подобных думали, что их близкие стали жертвой ужасной ошибки, чудовищного недоразумения, преступной халатности каких-то конкретных чекистов, лейтенантов или генералов, а может, и вредительства врагов, проникших в НКВД.

Были и очень немногие те, кто понимали больше. Как-то в разговоре с Валерием, незадолго до его ареста, Нина сказала: «Если бы только Сталин знал…». «Дура!», — просто и ясно ответил Валерий, влюбленный в нее и считавший ее своей невестой. Впоследствии Нина согласилась с обидным словом, однако дурой она была лишь в историко-политическом смысле. Иначе бы не окончила школу с отличием, не училась бы с легкостью на мехмате МГУ, а когда университет эвакуировали, в единственном оставшемся в Москве вузе – Станкоинструментальном, где за год сдала экзамены двух курсов и свой арест встретила 5-курсницей.

Был ли Валерий умнее? Или жизнь помогла ему, дав в руки какие-то очень уж упрямые факты? Или ему помогла проницательность драматурга? Скорее, соединились все три причины, ощутимые и в его ироничных воспоминаниях «58 с половиной» о своих советско-антисоветских приключениях и переживаниях.

Так или иначе, но Нине до самого ареста удавалось совмещать свои семейные обстоятельства с психологической самозащитой, чему помогал ее деятельно-авантюрный характер. Из-за этого характера она и попала в переплет – в веселую молодую компанию, в которой бдительные стражи сталинского порядка разглядели антисоветскую группу. Группе присвоили кодовое имя «змееныши», поскольку родители некоторых ее участников были репрессированы. Нину в эту компанию привел старший ее на два года Миша Левин, молодой физик, заканчивающий МГУ. Нину с ним познакомила ее подруга Маришка, у отца которой — академика Е. С. Варги — заместителем была мать Миши, член-корреспондент АН. А Миша дружил с Валерой Фридом еще с пионерского лагеря. «Вот, привел к вам авантюристку», — со смехом представил он Нину компании. Об этой компании Фрид вспоминал:

«Осенью 1943 года ВГИК вернулся [из эвакуации] в Москву. А Миша приехал из Ташкента еще раньше. Он кончал университет и одновременно работал у [академика] М. А. Леонтовича, о котором рассказывал с восторгом.
При всей занятости Мишка находил время, чтобы видеться с нами. Он познакомил нас со своими новыми друзьями и подругами: доктором физико-математических наук Наумом Мейманом, с офицером Женей Пастернаком, с Ирой Ракобольской — университетской девушкой, ставшей в войну начальником штаба женского полка ночных бомбардировщиков…
Публика разнокалиберная, но каждый и каждая из них были чем-нибудь примечательны: девушка-летчица, блестящий молодой математик, сын великого поэта, дочь знаменитого писателя. … Миша Левин тянулся к людям ярким, заметным. В этом можно было бы усмотреть что-то вроде безобидного снобизма, если б не одно обстоятельство: сам он и в юности, и в зрелом возрасте был не менее интересен своим знаменитым знакомым, чем они ему.
Среди тогдашних его приятельниц была и ничем особенно не выделявшаяся студентка СТАНКИНа, станко-инструментального института, Нина Ермакова. Это теперь я пишу «ничем не выделявшаяся». А тогда-то я думал совсем не так и влюбился в Нину с первого (нет, все-таки со второго) взгляда. Вместе с Мишей она легко влилась в нашу компанию.
Состояла компания из ребят, с которыми Юлик и я знакомы были с детства. Вернувшись из Алма-Аты, мы с удовольствием обнаружили, что в Москве наши одноклассники Лешка Сухов и Моня Коган, Володя Сулимов, пришедший с фронта после тяжелого ранения, его жена Лена Бубнова и Шурик Гуревич. …Стали встречаться — болтали, играли в очко, пили чай с сахарином, а иногда и водку. Собирались чаще всего у меня в Столешниковом, благо родители еще не вернулись из эвакуации и вся квартира была в нашем распоряжении.
Знакомство с Сулимовым и Бубновой обернулось для всех нас — да и для них самих — недобром. Лена была дочерью наркома просвещения, видного большевика; сулимовский отец тоже занимал какой-то важный пост в Наркомате обороны. В ежовщину обоих расстреляли. Вполне естественно, что и Володька, и Лена были под колпаком у «органов». За ними велась тайная слежка, все их встречи «фиксировались», а разговоры по возможности подслушивались. Возможность была: в квартире Сулимовых за тонкой стенкой жило чекистское семейство — вселили после ареста Володиного отца.
Довольно невинной болтовни оказалось достаточно, чтобы превратить нашу компанию в «молодежную антисоветскую группу» и приписать нам «террористические намерения в отношении главы советского правительства и партии», то есть Сталина. (О том, что мы — антисоветская группа и террористы, нам стало известно уже на Лубянке, после ареста)».
«Моим
[следователем] был ст. лейтенант Николай Николаевич Макаров, «Макарка», как мы его звали — за глаза, конечно. А в глаза — гражданин следователь. <> в Макарове было что-то человеческое. Например, когда вечером ему приносили стакан чая с половинкой шоколадной конфеты, он эту половинку не съедал, а брал домой, для сынишки.<>
Я уже знал, что моя невеста арестована; Макаров даже разрешил мне подойти к окну, поглядеть: пять-шесть женщин вывели на прогулку, и среди них была она. Женщины уныло ходили по кругу; лицо у Нинки было бледное и несчастное.
Кроме полуслепой матери на воле у нее никого не оставалось: отец, арестованный еще до войны, умер в тюрьме, брат был в армии. И я считал, что Нине никто не носит передачи. (Потом-то узнал: носила подруга Маришка, дочь академика Варги.) Мне же передачи мама таскала регулярно. Граммов триста сыра из передачи я запихал в маленький полотняный мешочек, туда же втиснул шматок сала и десять кусочков сахара. Мешочек с трудом, но уместился в кармане, и я брал его на каждый допрос — авось уговорю Макарку передать это Нине. И представляете, уговорил в конце концов.
— Ладно, давай, — буркнул он и сунул мне листок чистой бумаги. — Заворачивай.
Мой мешочек он отверг: видимо, боялся, что я — стежками или как-нибудь еще — передам Нинке весточку. Я принялся сворачивать кулек, но от волнения руки тряслись и ничего не получалось.
— Террорист х*ев, даже завернуть не можешь! — Следователь взял у меня бумагу и продукты, очень ловко упаковал. И тут, на мою беду, открылась дверь и вошел его сосед по кабинету Жора Чернов. Ко мне этот Чернов не имел никакого отношения, просто их столы стояли в одной комнате. Но он — исключительно ради удовольствия — время от времени подключался к допросу и измывался надо мной как-то особенно пакостно. И морда у него была противная — как у комсомольских боссов из ЦК ВЛКСМ: румяных, наглых и почти всегда смазливых. Большая сволочь был этот Жора; недаром первым из своих коллег получил четвертую, капитанскую, звездочку на погон. Макаров его тоже не любил и побаивался.
Когда Чернов вошел в кабинет, Макаров растерялся. Сказал с жалкой улыбкой:
— Вот, уговорил меня Фрид. Передать Ермаковой.
Тот молча повел плечиком, взял что-то со своего стола и вышел.
Мой следователь заметал икру. Срочно вызвал надзирателя, чтобы присмотреть за мной, а сам выскочил из кабинета. Я слышал, как хлопнула дверь напротив: там сидел его начальник, Вислов. Важно было самому настучать на себя, опередить Чернова.
Через несколько минут Макаров вернулся, расстроенный.
— Знаешь, Фрид, я вот что подумал: Ермаковой обидно будет. Вроде, какая-то подачка. Мы лучше сделаем официально: ты напишешь заявление, я как следователь не возражаю… Получим резолюцию начальства, и ей передадут.
Глаза у него были правдивые-правдивые — как у пса, который сожрал забытую на столе колбасу и теперь вместе с хозяином удивляется: куда она девалась?
— Да не будет ей обидно. Передайте сами!
— Нет, нет. На тебе бумагу, пиши.
Я написал заявление, прекрасно понимая, что толку не будет. Так оно и получилось — но все равно, этот эпизод я ставлю Макарке в заслугу.»

Политическая, как говорили тогда, близорукость невинных «террористов» становится менее удивительной на фоне их выдающихся соотечественников, которым предстояло стать нобелевскими лауреатами (и которых Нина Ермакова впоследствии узнала лично).

По словам Александра Солженицына (Нобелевская премия по литературе, 1975), «осенью 1941, [когда] уже пылала смертная война, [он] – в который раз и все безуспешно – пытался вникнуть в мудрость “Капитала”» Маркса. А арестовали его в 1945-м – за то, что в письмах другу он обличая политику Сталина, извратившего учение Маркса и Ленина, предупреждал, что скоро книги Ленина запретят, и поэтому надо ими запасаться. Лишь пройдя ГУЛАГ и увидев скрытый механизм советской власти вблизи, он отверг и Ленина, и Маркса и их «научный» социализм.

Виталий Гинзбург и его учитель Игорь Тамм (Нобелевские премии по физике, 1958, 2003), даже узнав о характере и масштабе преступлений советской власти, считали, что тем не менее советский «базис» — «обобществленная плановая экономика» – это исторически неизбежный шаг прогресса. А «надстройку» общественных отношений, разумеется, надо исправлять и улучшать.

Андрей Сахаров (Нобелевская премия мира, 1975) засвидетельствовал, что в 1953 году горевал о смерти Сталина. Вскоре он устыдился этого своего чувства, но даже в 1968-м, уже сделав свой главный шаг к новому миропониманию, еще думал, что понимает суть социализма и что «социализм — это хорошо». Лишь спустя несколько лет он и это перестал понимать: «У меня возникло сомнение в правильности наших экономических основ, недоумение, есть ли в нашей системе что-нибудь, кроме пустых слов, кроме пропаганды для внутреннего и международного потребления».[2]

В советское время лишь очень немногие в окружении Нины Ермаковой и Виталия Гинзбурга понимали, что советский социализм – не шаг вперед, а два шага назад – в рабовладельческий строй. Этим немногим, помимо способности к самостоятельному мышлению, помогли совершенно конкретные упрямые факты, каждому – свои.

Одному попала в руки книга Джона Рида о революции 1917 года «Десять дней, которые потрясли мир» с предисловием самого Ленина; из книги следовало, что вождями революции были Ленин и Троцкий, что большую роль играли показательно осужденные в 37-м главные «враги народа», а Сталин в книге упомянут лишь вскользь.

У другого родной дядя, бывший революционер, по долгу советской службы имел доступ к западным газетам, и он осмелился поделиться с племянником своим пониманием, что «страну захватили бандиты». Третьим довелось побывать за рубежом и своими глазами увидеть, что «угнетенные трудящиеся в мире капитала» живут гораздо лучше и веселее, чем «свободные трудящиеся» в мире сталинского социализма.

Ограничиваясь нобелевскими лауреатами из круга общения Виталия и Нины Гинзбург, одним из немногих понимающих был Лев Ландау (Нобелевская премия, 1962), который в начале 1930-х годов был горячим приверженцем советского социализма. Изменил свой взгляд он в 37-м, когда на его глазах громили один из лучших в стране физических институтов. В 1938-м он уже считал, что «сталинская клика совершила фашистский переворот», а «социализм остался только на страницах окончательно изолгавшихся газет». В 50-е годы он говорил, что «низведен до уровня ученого раба», что власть «была полностью передана в руки партийного аппарата» еще в октябре 1917 года, и что «наша система… совершенно определенно есть фашистская система».[3]

Своим пониманием советской системы отчаянно смелый Ландау делился очень осторожно. Виталий Гинзбург, считавший Ландау своим учителем и сделавший совместно с ним важнейшую свою работу по физике, не имел представления о глубине его антисоветизма. Не представляли этого и большинство других учеников Ландау.

Все это следует иметь в виду, чтобы понять состояние тринадцати юных москвичей, узнавших в 1944 году, что они – «антисоветская группа террористов». На Малой Лубянке за считанные недели опытные следователи сшили дело, выбив и выдавив из обвиняемых все надобные признания. Самый действенный прием следствия – «конвейер», когда подследственного допрашивали всю ночь, а днем не давали спать. Несколько суток лишения сна подавляют психику самых крепких и стойких, особенно когда к этому добавляются побои и запугивание участью близких родственников.

В этом скоро сшитом деле, однако, произошел непредвиденный сбой. Академик Варга, прекрасно знавший Нину Ермакову – ближайшую подругу его дочери, был, в свою очередь, лично знаком и с товарищем Сталиным (Нина как-то раз стала свидетельницей того, как Варге домой позвонил сам Сталин и выразил ему свою поддержку). Используя свое положение в политических верхах, академик Варга попросил повнимательнее «разобраться с делом».

Дело, состряпанное на Малой Лубянке, проверять стали специалисты с Большой Лубянки. И обнаружили неувязку – оказалось, что окна комнаты, в которой жили Нина с матерью, выходили не на Арбат, по которому Вождь ездил со своей «ближней дачи» в Кремль, а во двор. Другие же две комнаты, выходившие на Арбат, забрали у Ермаковых еще в 1938 году после ареста отца, и в эти комнаты вселили людей НКВД.

Не то чтобы реальные фактические обстоятельства были так уж важны для следователей с Лубянки, но когда внимание к делу проявлено сверху, благоразумнее проявить осторожность. Обвинение в терроризме сняли, и тем, кем поинтересовались сверху – Нине Ермаковой и Мише Левину – в марте 1945 года дали всего по три года лагерей и, как тогда полагалось, вечную ссылку с полным запретом жить в крупных городах (остальным одиннадцати дали от 5 до 10 лет). В августе 1945 года обоих освободили по амнистии, объявленной по случаю победы в войне, — для тех, у кого срок наказания не больше трех лет.

Нине предложили отбывать свою ссылку в Рязанской области, но разрешили самой выбрать другую область. Она решила поехать в Горький, где жила ее тетя – известная балерина, надеясь, что та поможет преодолеть запрет жить в городе. Кроме того, она узнала, что в Горьком отбывал ссылку и Миша Левин, начавший работать на радиофизическом факультете Горьковского университета.

Знаменитость тети-артистки, увы, оказалась недостаточной, чтобы добиться для Нины разрешения ночевать в городе. Ей пришлось прописаться в маленьком городке Бор, отделенном от Горького широкой рекой Волгой. Тем не менее, днем она могла пребывать в городе, чем она вовсю и пользовалась. Поступила в Политехнический институт и, благодаря Мише, приобщилась к миру замечательных горьковских физиков – выходцев из Московского университета – во главе с академиком Александром Андроновым. Не наукой единой жили эти люди, и к Нине отнеслись они с глубоким сочувствием, зная, что ей довелось пережить. Принимали ее в своих домах, окружали теплом.

В одном из таких домов, в мае 1946 года, Нина познакомилась с 30-летним физиком из Москвы. Он по совместительству работал профессором в Горьковском университете, приезжал читать лекции на несколько недель. Это был Виталий Гинзбург, в жизни которого до того времени было гораздо меньше приключений, чем досталось Нине, младшей его на шесть лет.

Родился он в Москве в 1916 году. Его отец был инжене­ром высокой квалификации, мать — врачом. Витя, как его звали дома, был единственным ребенком, и одиночество усилилось, когда у него, четырехлетнего, мать умерла от тифа. Материнские заботы взяла на себя младшая сестра мамы. В школу его отдали лишь в 11 лет, оберегая от советской системы образования. Закончив школу-семилетку, он поступил на работу в рентгеновскую лабораторию, где нашел себе друзей и призвание. Самостоятельно изучил учебные предметы за старшие классы школы и поступил на физический факультет МГУ, который окончил в 1938 году. За два года аспирантуры защитил кандидатскую диссертацию. Докторскую степень получил в 1942-м в Казани, куда была эвакуирован Физический институт Академии Наук (ФИАН).

Если не считать общенародных тягот военного времени, жизнь его выглядела вполне благополучной. Большой Террор и война пощадили его близких. В 1937-м он женился на своей однокурснице, и в 1939-м у них родилась дочь Ирина, к которой он был очень привязан. Однако в отношениях с женой все более нарастало отчуждение, когда Гинзбурга пригласили в Горьковский университет.

В таких обстоятельствах он и встретил Нину Ермакову. Вспыхнувшая любовь наполнила его личную жизнь и страстной радостью и… ревностью: «Крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные».

Осенью 1946 года они поженились фактически, официально зарегистрировали брак год спустя и опровергли афоризм Ландау о том, что «хорошую вещь браком не назовут», прекрасно сочетая брак с любовью до гроба. Быть может, помогло им то, что первые семь лет семейной жизни они жили в разных городах. По законам сталинской юстиции ссыльной Нине было запрещено жить в больших городах, и все ходатайства доктора наук и профессора этот запрет не преодолели. В Москву Нина могла приехать, но не имела права там ночевать. Влюбленный профессор приезжал в Горький на несколько недель, проводили вместе отпуск, но основное состояние было – разлука. И письма, по нескольку в неделю, а то и по два в день. И так семь лет, до смерти Сталина .

По воле истории в эти семь лет Гинзбург пережил сногсшибательные приключения. Весной 1947-го он впервые попал за границу — в экспедиции по исследованию солнечного затмения в Бразилии, а осенью в одной из центральных газет страны его обвинили в низкопоклонстве перед Западом. В 1948-м его включили во вспомогательную группу по разработке термоядерного оружия, и его идея вместе с идеей Андрея Сахарова стали основой изобретения водородной бомбы. В результате произошло одно из первых «применений ядерной энергии в мирных целях»: власти отменили Всесоюзное совещание, которое готовилось с целью «навести порядок» в физике, по примеру Лысенко в советской биологии. В 1949-м году ученый совет ФИАНа осудил «космополитические ошибки» Гинзбурга и троих его коллег. В начале 1950-го власти отправили Тамма и Сахарова в совершенно секретный ядерный центр (в Сарове), – воплощать изобретение водородной бомбы, а Гинзбурга – «низкопоклонника и космополита», женатого на ссыльной, – оставили в Москве. И в том же 1950-м году он сделал работу по теории сверхпроводимости, за которую впоследствии получил Нобелевскую премию. Когда, в 1953 году, отечественная история, наконец, освободилась от почти бессмертного Вождя, Нину Гинзбург освободила от ссылки и судимости, а Виталия Гинзбурга избрали в Академию наук.

Сотни писем, соединявших Виталия и Нину Гинзбург эти семь лет, сохранились в их семейном архиве и публикуются в данной книге. Они дают уникальную возможность увидеть, как жил влюбленный в жену и в науку теоретик — единственный в мире нобелевский лауреат по физике среди изобретателей термоядерного оружия, почувствовать последние годы сталинской эпохи и первые годы ядерного века, когда благодаря В.Л.Гинзбургу и его коллегам по обе стороны железного занавеса лютая холодная война не превратилась в горячую Третью мировую, которая могла стать самоубийством мировой цивилизации.

 

 

 

Виталий Гинзбург: наука и нрав нобелевского лауреата

По страницам Литгазеты

Познакомившись с Виталием Лазаревичем Гинзбургом почти сорок лет назад, я не мог предположить, что когда-нибудь буду обсуждать с ним историю изобретения термоядерной бомбы, религиозность Эйнштейна и загадки личности Андрея Сахарова. В статьях и выступлениях Гинзбург проявлял страсть физика-теоретика и научную трезвость, от которых до военной техники и, тем более, до религии как до луны в пасмурный день. Научная трезвость его выходила за пределы науки.

В начале 1970-х годов “Литературная газета” проводила анкету среди  видных людей науки на тему “Наука и общество”. Благолепие нарушил нрав академика В. Л. Гинзбурга, так ответившего на один из вопросов: “К сожалению, в пределах имеющихся у меня сведений, нет никаких оснований утверждать, что занятие наукой способствует воспитанию высоких нравственных качеств”.[4]

К такому же грустному выводу пришел и я на основании личного опыта. Этот же опыт помог мне познакомиться с академиком, став предметом журналистского расследования в статье Литгазеты «Отлучение от гравитации»[5]. Суть дела была в том, что некий влиятельный физик-администратор пытался отлучить молодого физика от науки, а тот не покорился. Журналист Литгазеты в этой личной истории увидел проблему общественную: работай Эйнштейн не в швейцарском бюро патентов, а в советском, не смог бы он опубликовать свою теорию относительности. Потому что в СССР, объяснил автор, “нередко статья представляется в журнал вместе с так называемым «актом экспертизы»”, а такие документы дают лишь в научных учреждениях, но не в патентном бюро. Журналисту следовало бы вместо “нередко” написать “всегда” и пояснить смысл самой экспертизы, ясный из казенной заключительной фразы на стандартном бланке: “статья не содержит секретных сведений и может быть опубликована в открытой печати”. Сказать это в открытой печати, однако, журналист не мог, — то был маленький секрет большой советской науки.

Чтобы избежать юридических осложнений, журналист дал героям статьи псевдонимы, но события изложил точно. Главный отрицательный герой профессор Еремеев орудовал именно актами экспертизы, чтобы отлучить от науки недавнего выпускника-теоретика (то бишь меня), работавшего, правда, не в патентном бюро, а в научном издательстве. Долгий поединок скромного советского Давида с советским Голиафом, как ни странно, завершился в пользу Давида. За подробностями отсылая к статье, напомню, что Литгазету, точнее – ее вторую половину, называли Гайд-парком при социализме и читали практически все советские интеллигенты. В статье хватало реалий, чтобы теоретики “вычислили”, кто такой Еремеев, и гнев его дошел до редакции, но без особых последствий.

А среди сочувственных откликов Литгазета опубликовала мнение академика Гинзбурга, предложившего, чтобы любой человек в СССР имел “право без всяких препон посылать свои статьи в научные журналы, где судьба этих статей будет определяться на основе их научной ценности”, а “получать акты экспертизы должны сами редакции журналов”.

Газетную дискуссию завершил официальный ответ замминистра, пообещавшего принять меры и учесть предложения. А для меня история закончилась неофициальным приглашением академика Гинзбурга, которым я не без трепета воспользовался. Тогда я не знал еще, что когда-то и ему довелось побывать героем Литгазеты, притом под своим именем. В гораздо более страшные времена, в октябре 1947-го, статья, названная “Против низкопоклонства!”, обрушилась на него, обвиняя в том, что он беззастенчиво замалчивает достижения советской физики (a прежде всего авторство Д.Д.Иваненко) и пресмыкается перед американской наукой, и заявив: «Дальше этого позорного стремления замалчивать открытия советской науки, затирать советских авторов – некуда идти».

Очень может быть, что доктору Гинзбургу и некуда было бы идти, но подоспела “спецпроблема” в виде водородной супер-бомбы, одним из отцов которой ему предстояло стать. Впрочем, я не знал и этого, когда пришел к нему в Физический институт Академии наук (ФИАН) в 1978 году. И не знал, что среди тех, кого Гинзбург “ замалчивал”, был прототип Еремеева.

Расспросив, подкупающе просто, чем я занимаюсь, Виталий Лазаревич посоветовал ходить на его семинар. Семинар назывался общемосковским, был общесоюзным и, главное, общефизическим. Научные новости и темы докладов могли касаться любой области физики. Семинар собирал сотни участников, и руководитель семинара старался, чтобы пришедшие на семинар уходили обогащенными. На семинаре не обсуждались проблемы нравственности, но в самом характере обсуждений, нравственность, разумеется, очень даже проявлялась. Особенно впечатляюще ее проявлял руководитель семинара. При этом проявлял и свой нрав. Если нравственность определяет отношение к поступкам, то за сами поступки отвечает нрав человека (а то и норов). Со своим характером человек мало что может поделать, но именно нрав вершит дела и в жизни и в науке.

В науке в те годы меня особенно занимала проблема размерности физического пространства. У проблемы была содержательная история и волнующие, как мне казалось, перспективы. Познакомившись с моими изысканиями, В.Л. предложил мне “рассказать трудящимся”, как он выражался, – то есть на семинаре, – о том, что я успел узнать и понять. Нечего и говорить, что после этого я с еще большим рвением вдумывался вглубь пространства-времени.

Своевольная история науки, увы, не пошла навстречу мне и нескольким зарубежным трудящимся, которых волновал тот же вопрос. Однако даже история вопроса была достаточно интересна, чтобы стать темой расследования, диссертации, а затем и книги. Не без удивления я понял, что становлюсь историком науки.

Историей Гинзбург тоже интересовался , так что остались и темы для обсуждений. В частности, мы обсуждали вопросы, связанные с “Эйнштейновским сборником”, ответственным редактором которого был он. Составитель сборника, которому я помогал, заболел, и болезнь, увы оказалась смертельной. Виталий Лазаревич предложил мне взять на себя обязанности составителя. Я был польщен и удивлен, поскольку по-прежнему служил в издательстве, вне академической науки. В.Л., однако, на такие формальности внимания не обращал. Около семи лет, до кончины советской власти и, увы, вместе с ней “Эйнштейновского сборника”, я совмещал штатную службу в издательстве с внештатной историей фундаментальной физики.

 

Из истории естествознания и спецтехники

Когда своевольная история России с помощью М.С.Горбачева открыла новую главу, я почувствовал это на своей научной шкуре. Для меня нашлось место в Академической науке – в Институте истории естествознания и техники. Мои внештатные увлечения стали штатными. Открылась и совершенно новая тема истории науки, до того запретно-секретная, – тема советского ядерного оружия. Далековато, можно подумать, от фундаментальной физики. На самом деле — не слишком. Первую термоядерную, или водородную, бомбу изобрели в центре чисто-академической физики – в ФИАНе, в группе под руководством Игоря Евгеньевича Тамма, а этот чистый теоретик верил, что новая фундаментальная теория будет основана на проникновении вглубь структуры пространства-времени. Изобретатели водородной бомбы, ученики Тамма, Андрей Сахаров и Виталий Гинзбург разделяли научный энтузиазм учителя .

47-8_IT-VG-AS

Отцы советской термоядерной бомбы: И.Е. Тамм, В.Л. Гинзбург и  А.Д. Сахаров (с дочкой) в 1947–1948 годах.

 

О термоядерных заслугах Сахарова можно было догадаться и без официальных подтверждений, три звезды Героя соцтруда физикам не давали за чисто научные достижения. О заслуге же Гинзбурга — “одного из самых талантливых и любимых учеников Игоря Евгеньевича”, по выражению Андрея Сахарова, стало известно лишь из его «Воспоминаний», опубликованных в 1990 году. [6] Изобретение они сделали в 1948 году, вскоре после того, как в ФИАНе, решением правительства, была создана спецгруппа в помощь основной группе Я. Б. Зельдовича, которая уже несколько лет занималась термоядерной спецфизикой в Институте химической физики.

О самом изобретении Сахаров рассказал кратко:
“По истечении двух месяцев я сделал крутой поворот в работе: а именно, я предложил альтернативный проект термоядерного заряда, совершенно отличный от рассматривавшегося группой Зельдовича …. Я ниже называю это предложение «Первой идеей». Вскоре мое предложение существенно дополнил Виталий Лазаревич Гинзбург, выдвинув «Вторую идею»”.

Объяснил Сахаров и свою лаконичность:
“О периоде моей жизни и работы в 1948–1968 гг. я пишу с некоторыми умолчаниями, вызванными требованиями сохранения секретности. Я считаю себя пожизненно связанным обязательством сохранения государственной и военной тайны, добровольно принятым мною в 1948 году, как бы ни изменилась моя судьба”.

Когда после смерти Сахарова рассекретили исторические названия двух термоядерных идей 1948 года, стало ясно, почему он их не упомянул. Сами названия – “Слойка” и “Лидочка” – уже кое-что раскрывали: в водородной бомбе было нечто слоистое, а первые три буквы Лидочки намекали на спецначинку Слойки – дейтерид лития LiD.

Узнав все это, я решил использовать личное положение в служебных целях – получить пояснения самого Гинзбурга. Осенью 1990 года состоялась наша первая обстоятельная беседа под магнитофон. В.Л., не скупясь, рассказывал, что помнил, но было ясно, что вся эта тема ему не очень интересна: “Если говорить по-настоящему, то и сахаровская идея, и моя эта идея – мелочи. Для людей, которые понимают, что такое настоящая современная физика, – это же плевый пустяк”[7]. При этом Гинзбурга удивило реальное значение его LiDочки, подчеркнутое Сахаровым. Дело в том, что В.Л. был лишь ограниченно допущен к секретам и совершенно не допущен к их воплощению в оружейном железе. Чему он-то был очень рад, поскольку мог продолжать занятие чистой наукой.

Достижения в теоретической физике и в инженерно-физическом изобретательстве меряются разными шкалами. Гинзбурга интересовала лишь первая, Сахарова – обе, а советских руководителей – только вторая. Избранный в Академию наук в 1953 году Гинзбург лишь много позже понял, что заблуждался, считая свое избрание следствием его достижений в чистой науке, – в глазах начальства “пустяковая” LiDочка значила несравненно больше.

Это не значит, что В.Л. недооценивал Сахарова:

“Я о нем могу четко сказать: он, безусловно, очень талантливый человек, именно физик талантливый, он был из того материала, из которого мог получиться, конечно, настоящий толк, в смысле физики. Просто… У него всегда был такой изобретательский дух… Да, он был сделан из материала, из которого делаются великие физики.” [8]

При этом В.Л. смотрел на своего младшего коллегу трезво:

«Сахаров был очень закрытый, изолированный. С ним не поговоришь. … Он был какой-то уединенный, с какой-то перегородкой [в общении] с людьми. Ни с кем он сверх-близок не был. На что уж Женя [Е.Л.Фейнберг] его любил… Ну нет, он к Жене, конечно, хорошо относился. Я с ним никогда в настоящей дружбе не был… ”[9]

Тем более весомы слова В.Л. Гинзбурга:

“Андрей Дмитриевич Сахаров был личностью исключительной, необыкновенной. Его обычными мерками не измеришь. Думаю, что можно говорить о феномене Сахарова. Я его знал сорок четыре года. Но никак не могу претендовать на то, что понимаю его как следует. Но нужно ли этому удивляться? Нет, не нужно. Такая гигантская и многогранная фигура неизбежно в чем-то таинственна и для обыкновенных людей загадочна. Но все это как-то лежит в другой плоскости. А то, что он был чистым человеком, светлым человеком, это очевидно.

Мне как физику ясно, что он обладал редчайшим научным талантом и оригинальностью. Яков Борисович Зельдович, как вы знаете, сам был выдающимся физиком, но он мне так говорил: «Вот других физиков я могу понять и соизмерить. А Андрей Дмитриевич – это что-то иное, что-то особенное». Я тоже это чувствую, но так сложилась жизнь, что Сахаров не смог целиком посвятить себя чистой науке.

… Настоящая статья, как можно надеяться, также внесет свой вклад в «сахароведение» – этот термин, конечно, непривычен и даже смешно звучит, но, по существу, он имеет не меньше прав на существование, чем «пушкиноведение» или «ньютоноведение» ”.[10]

89_ADS_Karsh_sm    Андрей Сахаров в последний год жизни.

Читая это, я не знал, что стану первым историком-“сахароведом”. А когда через несколько лет взялся за расследование жизни Сахарова, одним из главных источников и критиков для меня стал, конечно же, Виталий Лазаревич. Первым возник вопрос: Почему водородную бомбу изобрели новички, до того сосредоточенные на чистой науке, а не специалисты физико-технической школы, уже несколько лет работавшие над атомной бомбой?

Ответить можно так, что нужен попросту незаурядный изобретательский талант. Но важны и условия, в которых талант работает. В группе Тамма занялись новой секретной проблемой в том же вольном духе, в каком они решали проблемы чистой науки. Это проявилось уже в словах: фиановские названия “Слойка” и “Лидочка” выглядят легкомысленно на фоне официальных названий ядерных бомб “РДС-1, -2, -3…” и названия проекта Зельдовича “Труба”, сухо отражавшего форму конструкции.

В скучной этой трубе надлежало воспроизвести физический процесс, происходящий в глубинах Солнца, где огромное давление вынуждает ядра водорода соединяться, образуя ядра гелия и рождая энергию Солнца. В “Трубе” предполагали разместить водород (точнее, его изотопы — дейтерий и тритий, легче соединимые), а внутри-солнечное давление заменить атомным взрывом, который, как считалось, зажжет термоядерную реакцию, и чем длинее труба, тем мощнее был бы  взрыв. Оставалось найти оптимальные соотношения веществ и размеров. В соответствующих расчетах группа Тамма и должна была помогать группе Зельдовича.

Между этими группами было важное различие. В ФИАНе не знали, что исходную идею “Трубы” добыла разведка (вместе с детальными данными об атомной бомбы). Зельдович это знал и, похоже, слишком доверял научным авторитетам мировой сборной в США, откуда идею «импортировали». Назовем эту импортную идею Нулевой, помня о Первой и Второй. Самая большая порция разведданных относительно Нулевой идеи пришла в СССР весной 1948-го. Руководство страны увидело в этом доказательство активной американской работы над водородной бомбой и, чтобы “догнать и перегнать”, как раз и создали в ФИАНе вспомогательную группу.

 

450319_LosAlamos-Team
С такой мировой сборной соревновались советские физики. СУПЕРБОМБА, выделенная заглавными буквами и порученная Эдварду Теллеру, — это и есть проект водородной бомбы, названный в группе Зельдовича «Трубой».

 

Для фиановцев “Труба” была идеей Зельдовича, которую им надо было – по его заданиям – доводить до ума. Поэтому усомниться в этой идее им было проще, чем Зельдовичу. После того как, усомнившись, Сахаров изобрел рецепт Слойки, а Гинзбург добавил в ее начинку LiDочку, группа Тамма полностью переключилась на Слойку. А группа Зельдовича продолжала разрабатывать Трубу. В 1948 году никто не знал, что два года спустя американские физики признают Нулевую идею нулевой и по ценности. Еще четыре года спустя это поймут и в СССР и проект «Труба» закроют.

 

lidochka_6_300   «Отец» американской термоядерной бомбы Эдвард Теллер и «отец советской LiDочки» Виталий Гинзбург, 1992.

 

Всё это ясно сейчас, когда рассекречены и опубликованы тысячи страниц секретных архивов. А в 1990-е годы трудно было представить, что поток развединформации вслед за секретами атомной бомбы не принес в СССР и секреты бомбы водородной. Самостоятельность советской LiDочки поставили под вопрос два американских журналиста, книга которых знакомила мир с только что раскрытым бывшим советским агентом Младом (в миру Теодор Холл). Узнав, что, помимо атомных секретов, тот в 1947 году сообщил советской разведке об американских работах с литием, журналисты многозначительно пояснили: “Русские быстро осознали важность этой идеи и усовершенствовали ее. В декабре следующего года советский физик Виталий Гинзбург предложил использовать дейтерид лития-6 как источник трития в советской водородной бомбе”.[11]  При этом журналисты назвали литий вместе с водородом, гелием и бериллием “четырьмя загадочными легкими элементами”, но не объяснили, что же загадочного в этих действительно самых легких, но давно известных элементах.

Биографы Холла-Млада, похоже, не знали, что литий – это первое твердое вещество из легких элементов, и потому с ним проще обращаться чем с газами водорода, дейтерия и трития. Не знали, похоже, что еще в 1932 году литий использовали в первой ядерной реакции на ускорителе. И наверняка американцы не читали популярную брошюру Гинзбурга 1946 года “Атомное ядро и его энергия”. Там он пояснил запас ядерной энергии именно на примере легкого лития (а не тяжелого урана, как делали другие авторы): “Вместо целого поезда с углем можно было бы взять 100-200 граммов лития”.[12] Поэтому, когда спустя два года Гинзбург включился в работу по водородной бомбе, кому как не ему было начать с лития? Но важно, конечно, было не просто назвать литий, а указать конкретный механизм его применения. Гинзбург сделал это в марте 1949 года. «Отец» американской термоядерной бомбы Эдвард Теллер сделал то же самое, по его собственному признанию, на полтора года позже. [13]

 

Везет же некоторым

Подытоживая свою жизнь, Виталий Гинзбург пришёл к выводу, что ему не раз везло. [14] Изобретение «LiDочки» — показательный пример. Предложив использовать в «Слойке» дейтерид лития, он не сразу увидел все плюсы своего предложения. Разглядел он их три месяца спустя, но не знал, насколько эти плюсы велики. Ему не хватало некоторых физических параметров, которые можно и нужно было измерить, на что требовалось время. Этим занялисьэкспериментаторы ФИАНа, не зная, что такие измерения, уже сделанные в США,  успели стать разведданными.

Получив эти данные, Ю.Б. Харитон, научный руководитель работ по ядерному оружию,  в марте 1949 года обратился к высшему руководству с предложением предоставить их Тамму. Руководство, однако, решило, что передавать Тамму разведматериалы «не следует, чтобы не привлекать к этим документам лишних людей», можно лишь сообщить обезличенные выписки, «без ссылки на источники».[15]

Самым «лишним» был Гинзбург. Сохранилось короткое секретное письмо Харитона в ФИАН, содержащее четыре строчки цифр – “предварительные экспериментальные данные”. На листе – пометка Тамма “т. Сахарову для ознакомления” и пометка Сахарова “Ознакомился 7/V-49”. [16] А Гинзбургу листок не показали. Но в этом уже и не было нужды: то, что было разведданными в СССР, в апреле 1949 года опубликовал американский журнал “Physical Review”[17] Из этих данных следовало, что LiDочка – в сто раз лучшая термоядерная взрывчатка, чем предполагал Гинзбург.

 

490503_DT_FIAN
«Предварительные экспериментальные данные» — «без ссылки на источник», направленные Харитоном в ФИАН для Тамма и не показанные Гинзбургу.

 

Это не просто везение, это – редкостная удача. А удача, говорят, – награда за смелость. В данном случае, за смелость в науке и в жизни.

Секретные данные Гинзбургу не показали по причине его данных анкетных: в 1946 году он женился на “политической преступнице” и дочери “врага народа” Нине Ивановне Ермаковой, которой после тюрьмы и лагеря было запрещено жить в больших городах. Прописалась она в деревне недалеко от города Горького. А московский доктор наук Гинзбург приезжал в Горьковский университет – читать лекции. В Горьком они познакомились и поженились, вопреки советскому здравому смыслу и друзьям-доброжелателям. Гинзбурга не волновал ограниченный допуск к скучным для него “научно-плевым” совсекретам. И он был просто счастлив, когда, по той же причине, его не послали вместе с Таммом и Сахаровым на секретный “Объект” (он же Арзамас-16, ныне Саров) воплощать эти совсекреты в бомбы. Он остался в Москве, занимаясь любимой чистой наукой. Именно в те годы он сделал работу по сверхпроводимости, которая полвека спустя принесла ему Нобелевскую премию.

 

V&amp;N
Виталий Гинзбург и Нина Ермакова. Город Горький, 1947 год.

 

А за то, что его LiDочка хорошо показала себя в первом испытании водородной бомбы в августе 1953 года, его наградили Орденом Ленина, удвоенной Сталинскую премией 1 степени и выбрали в Академию наук.

Не менее интересна роль, которую LiDочка НЕ сыграла в истории, хотя вполне могла. Ведь Слойка не была последним словом термоядерной техники. За первой и второй идеями последовала третья, о которой Сахаров написал: “Более высокие характеристики наш проект приобрел в результате добавления “Третьей идеи”, в которой я являюсь одним из основных авторов. Окончательно “ Третья идея” оформилась уже после первого термоядерного испытания в 1953 году”(точнее, весной 1954 года).

А осенью 1952 года, когда Слойка полным ходом воплощалась в “изделие”, газеты сообщили, что в США провели “эксперимент, связанный с исследованиями по термоядерному оружию”. [18] Физики Объекта сообразили, что американский эксперимент – это термоядерный взрыв, и решили сравнить американское “изделие” со своим, собрав “осколки” взрыва, попавшие в атмосферу. Они собрали свежевыпавший снег, надеясь выделить из него характерные изотопы, образованные при ядерном взрыве, но надежда не оправдалась, – не хватило чувствительности приборов, то бишь умения экспериментаторов (лишь год спустя в СССР начались систематические исследования по обнаружению далеких ядерных взрывов).

А если бы осенью 1952 года удалось уловить американские микро-осколки, советские физики-бомбоделы попали бы в трудную ситуацию, поскольку в том американском взрыве литий не участвовал. И пришлось бы гадать, как это американцы обошлись без LiDочки. Этот вопрос, вполне возможно, побудил бы т. Берию предпринять особые разведусилия, чтобы получить на него ответ. И правильный ответ озадачил бы еще более: американцы, действительно, обошлись без LiD, но мощность их “изделия” в 25 раз превысила расчетную мощность Слойки! Какие оргвыводы сделал бы т. Берия, только ему и т. Сталину было известно.

К счастью для физиков, тогда трудный вопрос не возник. А сейчас известно, что американское испытание 1952 года было основано на идее, переоткрытой в СССР весной 1954-го и названной Сахаровым “Третьей”. Из-за того, что Вторую идею (LiDочку) американцы придумали позже, их изделие 1952 года было не бомбой, а огромным сооружением. Лишь к весне 1954 года в США накопили достаточное количество LiD, чтобы воспроизвести ту же мощность, уменьшив сооружение до размеров бомбы.

В истории “ Третьей идеи” есть свои загадки и парадоксы, которые до сих пор вызывают споры. [19] В эти споры, однако, не включался автор Второй идеи — Гинзбург, хотя он и участвовал в государственной коммисии по приемке Третьей идеи, о чем рассказал со свойственной ему прямотой:

“Я там [на Объекте] один раз был, но ничего не помню. Помню какую-то колокольню. Меня в 1955, по-моему, послали на какую-то экспертизу. Я ничего не понял, – очень мне не хотелось этого делать. Входили в комиссию Тамм, Келдыш, Леонтович и я [и И.М.Халатников]. По-видимому, какой-то вариант водородной бомбы … Я ни черта по существу не помню. …Чисто парадное было мероприятие, за что я потом получил орден Трудового Красного Знамени”. [20]

Если не участием в комиссии 1955 года, то другими своими трудами, Виталий Гинзбург  свои награды заслужил. И уж точно заслужил благодарность историков науки за яркие свидетельства о жизни советской физики.

 

Наука и нравственность

Многое ныне известно об уникальной нравственной атмосфере школы Леонида Исааковича Мандельштама, в которой Виталий Гинзбург и Андрей Сахаров входили в большую науку. [21] Важную роль в самой возможности этой школы сыграл директор ФИАНа, а с июня 1945 года президент Академии наук – Сергей Иванович Вавилов. Осознав это, я стал искать доводы, чтобы объяснить его роль скептическому читателю и перевесить жесткие слова Александра Солженицына в книге «Архипелаг ГУЛАГ»:   “ Академик Сергей Вавилов после расправы над своим великим братом пошел в лакейские президенты Академии Наук”.

Самый яркий довод я нашел в воспоминаниях Гинзбурга – в описании “некоего молодого человека, как говорят, “подававшего надежды”. Был он довольно плохо воспитан (правда, скорее, это не вина его, а беда, однако дела это не меняет), раздражал своей нервозностью (ее принимали за нахальство) и, наконец, иногда говорил явные глупости. Известно, ум и способности — разные категории. Так вот, я помню выражение лица Сергея Ивановича в ряде случаев: он все видел, несомненно, бывал недоволен, но не реагировал словом или делом и, главное, когда нужно, помогал этому человеку, защищал его”.[22]

У меня был кандидат на роль этого “нервозного” человека. К этому кандидату В.Л. относился с симпатией, хоть и не без иронии. Но я ошибся. Читая рукопись моей книги, В.Л. спросил, понимаю ли я, что тут он имел в виду самого себя? И разрешил снабдить цитату этим пояснением.

Помог мне В.Л. понять и то, какова доля правды в мнении Солженицына, назвавшего “чудом” появление Андрея Сахарова “в сонмище подкупной, продажной, беспринципной технической интеллигенции”[23]. Конечно же я знал, что в окружении Сахарова – и в ФИАНе и на Объекте – были люди высокой морали. Но не менее очевидным было проявление иного рода в письме сорока академиков, которые, в алфавитном строю, в газете “Правда” 29 августа 1973 осудили академика Сахарова.

“Написали. / Подписали: / Впереди – / Четыре Б, / Позади – / Один на Э”,

как их припечатал в поэме “Сорокоуд” однокурсник и друг Сахарова – М. Л. Левин. [24]

Под письмом не было подписи академика Гинзбурга, к нему я и обратился за разъяснением:

Я мог по ошибке подписать первое письмо против Сахарова. Меня не было в Москве. Мне повезло. В прессе еще ничего не было, собрал Келдыш [президент Академии Наук] группу академиков и сказал: “Вы знаете, нам нужно, чтобы защитить Андрея Дмитриевича…”. … Я с ужасом думаю, что это первое письмо мог подписать, мог осрамиться на всю жизнь”.[25]

Второе академическое письмо организовывалось спустя два года – в связи с присуждением Сахарову Нобелевской премии мира. Из тех, кому предложили это письмо подписать, отказались пять человек, а 72 академика послушно встали в строй. Докладывая в ЦК о проделанной работе, организаторы наябедничали на отказавшихся:

“Не подписали этот документ:
— академик Зельдович Я. Б., мотивируя тем, что письмо следует написать в другом духе и что он предполагает подготовить индивидуальное письмо;
— академик Харитон Ю. Б. считает, что такое письмо не надо направлять, так как члены Академии наук СССР и он в том числе уже протестовали против действий академика Сахарова;
— академик Капица П. Л. считает, что необходимо вызвать Сахарова для объяснений на заседание Президиума Академии наук СССР и только после этого соответствующим образом реагировать на его действия;
— академик Канторович Л. В. заявил, что он, как новый лауреат Нобелевской премии, подписание коллективного письма для себя считает несвоевременным и думает написать индивидуальный протест;
— академик Гинзбург В. Л. не подписал письмо, мотивируя это личными соображениями”
[26]

На мой вкус отказ Гинзбурга – самый ясный и честный. А свои наблюдения за «послушными» коллегами по Академии, он как раз, похоже, и суммировал в ответе на анкету Литгазеты, сказав, что у него “нет никаких оснований утверждать, что занятие наукой способствует воспитанию высоких нравственных качеств”.

Имеется и комментарий Сахарова на эту тему:

“Тогда в ФИАНе обстановка напоминала контору домоуправления. В ЖЭКе не выдают никаких справок, пока не предъявишь расчетную книжку с уплаченной квартплатой. А у нас не выдавали характеристик ни для защиты диссертации, ни для загранкомандировок, пока не подмахнешь квитка с осуждением Сахарова. Только Виталию Лазаревичу удалось уберечь наш отдел от этого унижения”.

Эти слова Сахарова запомнил его студенческий друг (и вовсе не друг В.Л.Гинзбурга) – Михаил Левин. Разговор этот состоялся в Горьком, когда друзьям удалось ускользнуть от надзора спецслужб, пресекавших общение Сахарова “с посторонними”. [27]

В Горьком Сахаров провел три долгие страшные голодовки. Первую он держал вместе с женой – Е. Г. Боннэр, две другие – один. Он стремился добиться разрешения на выезд из страны одного человека: первый раз – невестки Боннэр, затем – ее самой; и дважды достиг поставленной цели. В “Воспоминаниях” Сахаров объяснял, почему он чувствовал ответственность за их судьбу, почему видел в них заложниц своей общественной деятельности, но мало кого убедил.

Гинзбург, как и многие близкие Сахарову люди, был уверен, что Е. Г. Боннэр могла предотвратить эти голодовки. После многолетних занятий “сахароведением” я не разделяю эту уверенность, но и опровергнуть ее не могу. В.Л. не делал секрета из своего отношения к Е.Г.Боннэр. Поэтому я с особым интересом ожидал его реакцию на главу “Андрей и Люся” в моей рукописи. Я бы не удивился, если бы В.Л. по прямоте характера проявил бы свое раздражение. Но он, сделав несколько десятков замечаний по другим главам, относительно этой спросил, не слишком ли мало я написал “о ней”. В.Л. знал, что такое любовь, не преуменьшал ее роль в жизни физика-теоретика и в этом сходился с Андреем Сахаровым.

Если же говорить о социальной жизни науки, то история сходным образом выделила этих двух свободолюбивых физиков-теоретиков: среди “отцов водородной бомбы” лишь они удостоились нобелевских наград. И это несколько уменьшает горечь проблем сахароведения.

 

 

Из письма В. Л. Гинзбурга от 24 декабря 2000

VLGinzburg_1996_sm

Дорогой Геннадий Ефимович!

Как я Вам говорил, я, к сожалению, медленно читаю и, частично в этой связи, у меня гора непрочитанных книг и статей. Поэтому и Вашу книгу, получив ее, я сначала лишь “понюхал”, а наткнувшись на с. 20 на неточность (с давлением света) как-то потерял особый импульс к чтению. Но потом все же стал читать, и теперь не могу оторваться — сейчас я на 263 странице. Поскольку писать мне легче, чем читать (!), я и начал писать это письмо, не дочитав книгу до конца. Дело в том, что Ваша книга мне очень понравилась, и я ее, конечно, прочту, и решил принести пользу — сообщу Вам свои замечания. Во-первых, они могут пригодиться для английского издания, а во-вторых, м. б. будет и второе русское. Итак, мои замечания.

1.   О с. 20 я Вам уже говорил. Я понял, что Вы заменили импульс давлением не от непонимания, а “для простоты”. Это безусловно неудачно, и отпугнет от книги многих. То же относится к с. 223. Совет — обязательно исправьте. [[28]]

11.   Стр. 212. Тут Вы совершенно не правы. [[29]] См. “О науке, …” с. 198. [[30]] Сейчас посмотрел подробнее, и понял, как часто я бываю крайне глуп и непроницателен. В цит. месте (стр. 198 моей книги) я пишу, что был выбран “совершенно случайно”, и я так думал даже в 1979 г. (!), и лишь после рассекречивания все понял, что дело было в “лидочке” (с. 204 той же книги, примеч. 6). Вы здесь ссылаетесь (Ваше примеч. 267) на интервью со мной в 90 г. Тогда, очевидно, уже понимал. Из Вашего же основного текста можно подумать, что у меня “не было сомнений” уже в 1953 г. Конечно, Ваша неточность спасает меня от свидетельства моей неосведомленности и глупости, но по сути сказано у Вас неверно.

12.   Стр. 241 и Ваше примеч. 309. [[31]] У меня действительно очень плохая память (к счастью, не на все), но я решительно не помню, чтобы ездил с Дау к Завенягину и т. д. Как знаете, меня не допускали к “бомбовой” работе и я, правда, ездил ( в частности, вместе с Халатом [И.М.Халатников]) на “объект” в 1955 г., но никакой работы мне не поручали. Вместе с тем, после отказа или полуотказа Дау работать, его группа должна была продолжать какую-то деятельность под рук. Халата. Поэтому я склонен думать, что в примеч. 309 фактически фигурирует не Гинзбург, а Халат. … В принципе, я мог что-то забыть. Кстати, этот эпизод не бросает на меня тень, но все равно хотелось бы знать правду. И узнать ее, в принципе, возможно, ведь все это (визиты Дау к Завенягину) и т. д. они, конечно, фиксировали. Я не призываю Вас тратить на это время и максимум, что можно сделать это в примеч. 309 добавить: “Как сообщил автору В. Л. Гинзбург, он совершенно не помнит этого эпизода и думает, что речь идет о ком-то другом, тем более, что в 1955 г. или позже ему (Гинзбургу) не поручали и не пытались поручить какую-либо спецработу”. Я убежден, речь шла не обо мне, а скорее всего о Халате, ибо и по типу задач (расчеты кпд и т. д.) я совсем был в стороне, а Халат ими занимался. В общем, мелочь, а что было бы, если бы мне приписали какую-либо пакость, пойди доказывай, что ты не верблюд!

15.   Стр. 260. Очень сомневаюсь в Вашей версии. [[32]] И. Е. [Тамм] действительно хотел выбрать А. Д., как и меня, в членкоры. Но, если бы его попросили (особенно Курчатов) подписать письмо “в академики”, он, как я думаю, не стал бы отказываться. Это на него и не похоже, и вообще неправдоподобно. Возможно, И. Е. не было под рукой. Думаю, что И. Е. не случайно предлагал А. Д. “только” в членкоры. Ведь и он был членкором, и очевидно, что его заслуги в науке были совершенно несравнимы с сахаровскими. Быть может поэтому Курчатов и Ко даже и не предлагали И. Е. подписать представление. Это самое вероятное. А гипотезы типа, что И. Е. “не мог поставить свою подпись” представляются мне совершенно нереальными.

25.    Это не замечание. Просто прочитав § 18 (пока до с. 387), я задумался об АДС и Солже [А.И.Солженицын] — ведь знал обоих. Из того, что прочел у Вас (что-то читал и раньше, но забыл), я безоговорочно на стороне А. Д. (я не касаюсь здесь критики ранних взглядов А. Д. со стороны Солжа, с. 376, тут Солж прав). Позиции Солжа я, собственно, как следует и не знаю, а мне она интересна. Вот его замечание на с. 380 о “Русском самосознании”, что это такое? В известной Вам моей статье в ЛГ я пришел к выводу, что Солж не антисемит, и он любит русский народ не за счет других. Вы сказали, что Е. Чуковская с этим согласна. [[33]] Интересно. В следующий Ваш приезд я был бы рад, если бы Вы познакомили меня с ней. Или Вы и сами знаете ее мнение о Солже? Чего он хочет? Интересно, как он отнесся к моей статье?

31.   Меня удивило, что, если не ошибаюсь (все же я местами читал не очень внимательно). Вы нигде не упоминаете о роли теоротдела ФИАН и, главное, его сотрудников в поддержке А.Д.С. во время его ссылки. … Я меньше всего имею в виду себя: обо мне Вы пишите много, и я нигде не был покороблен и т. п. Но как-то отметить, что к нему ездили и о нем заботились (особенно Е. Л. Ф[ейнберг]) все же следовало бы. Достаточно было бы пары фраз и ссылки на сборник “Он между нами жил…”.

Вот и все.

VLGinzburg_2000_podpis

_________________________________________

[1] Здесь и далее использованы воспоминания Нины Ивановны Гинзбург (беседа 30.11.2013), а также публикации ее «подельников»:
Левенштейн В. М. За Бутырской каменной стеной // Континент, 2007, № 132;
Фрид В. С. 58 с половиной, или Записки лагерного придурка. — М.: Издат. дом Русанова, 1996;
Фрид В. С. О нем, не самое главное. — В кн.: Михаил Львович Левин. Жизнь. Воспоминания. Творчество /Под ред. Н. М. Леонтовича и М. А. Миллера. — Нижний Новгород, Институт прикладной физики РАН, 1998.

[2] Сахаров А. Д. Воспоминания. Т. 2. М. : Права человека, 1996, с. 449.

[3] См. Горелик Г. Е. Советская жизнь Льва Ландау. М., Вагриус, 2008, с. 251; Советская жизнь Льва Ландау глазами очевидцев. М., Вагриус, 2009, с.564.

[4] Гинзбург В. Л. О физике и астрофизике, М.: Бюро Квантум, 1995, с. 202.

[5] Олег Мороз. Отлучение от гравитации// Литературная Газета, 1978, №1.

[6] Здесь и далее цитаты из “Воспоминаний” А.Д. Сахарова даются без ссылок, см., например, электронное издание: http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/auth_book45cb.html?id=88936&aid=232

[7] Интервью В.Л. Гинзбурга 25.9.1990. В кн.: Исследования по истории физики и механики, 2009-2010. М. : Физматлит, 2010, с .442.

[8] Интервью В.Л. Гинзбурга 25.9.1990. В кн.: Исследования по истории физики и механики, 2009-2010. М. : Физматлит, 2010, с .443.

[9] Интервью В. Л. Гинзбурга 28.03.1992. Личный архив Г.Е.Горелика.

[10] В.Л. Гинзбург. О феномене Сахарова (1990) // Гинзбург В. Л. О физике и астрофизике, М.: Бюро Квантум, 1995, с. 465-466.

[11] Albright J., Kunstel M. Bombshell: The Secret Story of America’s Unknown Atomic Spy Conspiracy, Random House. 1997, p. 186-7

[12] Гинзбург В. Л. Атомное ядро и его энергия. М., ОГИЗ, 1946, с. 51.

[13] См. главу « Разведка и физика» в кн. Г.Е.Горелик, «Андрей Сахаров. Наука и свобода». М., Молодая гвардия, 2010.

[14] Гинзбург В.Л. Об отце и нашей семье. Препринт ФИАН № 26, Москва, 2009, с. 14 <http://ellphi.lebedev.ru/28/pdf26.pdf&gt;.

[15] Атомный проект СССР. Сост. Г. А. Гончаров. Т. III. Водородная бомба 1945-1956. Кн. 1. М., Наука: 2008, с. 184-6.

[16] Атомный проект СССР. Сост. Г. А. Гончаров. Т. III. Водородная бомба 1945-1956. Кн. 1. М., Наука: 2008, с. 208.

[17] Bretscher E. , French A. P. Low Energy Cross Section of the D-T Reaction and Angular Distribution of the Alpha-Particles Emitted, Physical Review, 1949, v. 75, p. 1154 — 1160 <http://prola.aps.org/abstract/PR/v75/i8/p1154_1&gt;.

[18] Experiments for hydrogen bomb held successfully at Eniwetok // New York Times ; Nov 17, 1952, p.1 <http://www.nytimes.com/learning/general/onthisday/big/1101.html&gt;

[19] См. главу “Героический период работы в кн. Г.Е.Горелик, «Андрей Сахаров. Наука и свобода». М., Молодая гвардия, 2010.

[20] Интервью В.Л. Гинзбурга 28. 3. 1992.

[21] Горелик Г.Е. Леонид Мандельштам и его школа // Вестник РАН 2004, № 10, c.932-940.

[22] Гинзбург В. Л. О физике и астрофизике, М.: Бюро Квантум, 1995, с. 392.

[23] Солженицын А. И. Бодался телёнок с дубом. М., 1996, с. 334.

[24] Михаил Львович Левин. Жизнь. Воспоминания. Творчество. Изд. 2-е, доп. Н.Новгород: ИПФ РАН, 1998, с. 374.

[25] Интервью В.Л. Гинзбурга 25.9.1990. В кн.: Исследования по истории физики и механики, 2009-2010. М. : Физматлит, 2010, с .416-417.

[26] О заявлении 72 академиков в “Известиях». Записка Президиума АН СССР [24. 10. 1975. ] // Советский Архив В. Буковского <http://psi.ece.jhu.edu/~kaplan/IRUSS/BUK/GBARC/pdfs/sakharov/num57.pdf >

[27] Левин М. Л. Прогулки с Пушкиным. В кн.: Михаил Львович Левин. Жизнь. Воспоминания. Творчество. Изд. 2-е, доп. Н.Новгород: ИПФ РАН, 1998, с. 419.

[28] Поясняя смысл и трудность экспериментов П.Н.Лебедева по световому давлению, я использовал знаменитую формулу E = mc2 и пропорциональность давления импульсу. При этом опустил оговорку “на единицу площади за единицу времени”, считая, что для физиков она очевидна, а для нефизиков излишня. Последовав совету В.Л., в переизданиях добавил оговорку.

[29] Речь идет о выборах В.Л. Гинзбурга в члены-корреспонденты АН СССР 1953 года и о моей фразе: “у [В.Л. Гинзбурга] не было сомнений, что главную роль в этом сыграла его “вторая идея” — LiDочка, а не достижения в чистой науке”.

[30] Гинзбург В. Л. О науке, о себе и о других. М.: Физматлит, 1997.

[31] Речь идет об агентурном донесении, процитированном в справке КГБ на Ландау от 20.12.57: “В конце марта ЛАНДАУ был вызван вместе с ГИНЗБУРГОМ к ЗАВЕНЯГИНУ по поводу спецдеятельности. В разговоре с источником ЛАНДАУ высказался очень резко в адрес ЗЕЛЬДОВИЧА, “от которого идут всякие пакости”. ЛАНДАУ сказал источнику, что он ни за что не согласится опять заниматься спецделами и что ему неприятно вести об этом разговор. По дороге в министерство ЛАНДАУ предупредил ГИНЗБУРГА, чтобы он не вздумал заявить о том, что ЛАНДАУ ему нужен для предстоящей работы…”.

[32] В октябре 1953 года Курчатов, Харитон и Зельдович подписали рекомендацию об избрании Сахарова в академики, где, в частности, сказано: “Сахаров достиг крупнейших результатов, поставивших его на первое место в Советском Союзе и во всем мире в важнейшей области физики.… На протяжении последних лет и в ближайшем будущем идеи А.Д.Сахарова определяют пути важнейшей части Советской физики». Отсутствие подписи Тамма я объяснял его принципиальностью и заботой о Сахарове.

[33] А.И.Солженицын писал о роли Елены Цезаревны Чуковской во время, когда создавался “Архипелаг ГУЛАГ”: “Она была как бы начальник штаба моего, а верней — весь штаб в одном лице”.