Глава 4.   Загадка рождения современной физики

из книги:
Геннадий Горелик. Кто изобрел современную физику? От маятника Галилея до квантовой гравитации (ЛитРес, 2017)

 

Вопрос Нидэма
Физика современная — физика фундаментальная
Источник веры в фундаментальную закономерность
Физика для верующих и неверующих
Постулаты, или пред-рассудки, культур и цивилизаций
Пред‑рассудок свободы

 

Вопрос Нидэма

 

Наука, как получение знаний о природе, не имеет даты и места рождения. Тысячи лет жила она, соединенная с техникой и другими формами народной мудрости, в самых разных культурах. Говоря о физике, однако, нечто очень важное произошло в 17-ом веке. Тогда  родилась, можно сказать, новая – современная – наука и стала развиваться раз в сто быстрее.

Мало кто сомневается в том, что основатель современной физики – Галилей, хоть он и опирался на законы Архимеда, вдохновлялся открытием Коперника, поддерживался Кеплером, и лишь Ньютон развил его идеи до полного триумфа.

Историки спорят, однако, о вопросе Джозефа Нидэма, знаменитого китаеведа:

Почему современная наука, с ее математизацией гипотез о природе и с ее ролью в создании передовой техники, возникла лишь на Западе во времена Галилея? Почему современная наука не развилась в Китайской цивилизации? Ведь в Китае до 15-го века знания о природе применялись к практическим нуждам человека намного эффективней, чем на Западе?

Эйнштейн, отвечая на сходный вопрос, обострил его:

Развитие западной науки основано на двух великих достижениях. Греки изобрели формально‑логическую систему (в геометрии Евклида), а в эпоху Возрождения открыли возможность находить причинные связи, проводя систематические опыты. Меня не удивляет, что китайские мудрецы не сделали этих шагов. Изумляет, что эти открытия были сделаны вообще.

“Чудом науки” Эйнштейн восторгался не раз, но отказался искать ответ, который не проверишь. Чудеса новой физики основаны на опытной проверке ее гипотез. История же состоялась единожды, она не воспроизводима, и гипотезы о ее причинных связях опытами не проверить.

Подобный довод не обескураживает размышляющих об истории науки, в которой драма идей переплетается с судьбами людей. Главное событие в развитии науки – рождение идеи, дело сугубо человеческое, и потому история физики – наука гуманитарная, хоть в ней и говорят о физических измерениях и математических соотношениях.

В гуманитарных делах также возможна определенность, как, например, в правосудии, решающий орган которого – коллегия присяжных, то есть обычные, не искушенные в юриспруденции граждане. Присяжным дано право выслушать доводы и, опираясь на свой здравый смысл, согласиться с предложенным им утверждением или его отвергнуть. Подобную роль может взять на себя вдумчивый читатель.

 

Вопрос Нидэма прежде всего следует расширить в пространстве и во времени, чтобы говорить не об одном лишь уникальном событии – рождении современной физики. Само слово “физика” появилось в 4-ом веке до нашей эры у Аристотеля, а век спустя Архимед открыл первые физические законы, полностью сохранившие смысл доныне, – законы равновесия и плавания. В последующие две тысячи лет физика изменилась так мало, что в своих книгах Галилей опровергал Аристотеля и восхищался Архимедом. Исследования же самого Галилея, подхваченные другими, к концу 17-го века оформились в новую физику.

Новую науку стали развивать Декарт во Франции, Гюйгенс в Голландии, Ньютон в Англии, Лейбниц в Германии, Ломоносов в России, но за пределы Европы Галилеева наука почему‑то не проникала, хотя в 16-ом веке Китай, Индия и мир Ислама не уступали Европе по уровню развития. В Европе освоили производство бумаги, пришедшее из Китая и ставшее предпосылкой книгопечатания, приняли десятичную систему счисления, принесенную из Индии, у арабов позаимствовали “алгебру” и пр. Сами древние греки, создав трудами Архимеда отличную физику, успокоились почему-то на достигнутом, хотя их цивилизация жила еще веков пять. Но особенно интересен пример России, где, при отсутствии собственной научно-технической традиции, европейская наука легко пустила корни и дала плоды мирового уровня – геометрию Лобачевского и периодический закон Менделеева.

Учитывая все это, расширим вопрос Нидэма во времени и пространстве:

Что мешало греко-римским и средневековым ученым сделать следующий важный шаг после Архимеда, и почему уже после открытий Галилея ученые восточных цивилизаций так долго, вплоть до 20-го века, не включались в развитие современной науки?

Или, иными словами:

Чем Европа 16-го века помогла Галилею изобрести современную физику, а другим европейцам  (и только европейцам) подхватить и мощно развивать ее после долгих веков застоя?

Историки пытались связать рождение новой науки то с запросами капитализма, то с Реформацией, якобы освятившей реальный земной опыт. Наперекор этому возникла идея о том, что главной силой Научной Революции стала “математизация природы”, а вовсе не опыты сами по себе. Пытались увидеть причину в сотрудничестве практиков и теоретиков. Чтобы проверить эти гипотезы, надо было сравнить Европу с другими цивилизациями. В таком сравнении Нидэм и пришел к своему вопросу, которому посвятил полжизни, установил массу интереснейших фактов в истории китайской цивилизации и науки, но полного ответа на свой вопрос так и не нашел.

Само разнообразие предлагавшихся объяснений свидетельствует об их неубедительности. Беря за основу некую черту исторической реальности, не учитывали другие факторы. Первый триумф новой физики – в небесной механике – не давал ничего для экономики. Необходимость соединить опыт с математикой Роджер Бэкон провозгласил еще в 13-ом веке, а по сути, без философских деклараций, их соединил уже Архимед, совмещавший три профессии: математик, инженер‑изобретатель и физик. Среди основателей новой науки были и католики, и протестанты. И наконец, в Китае, без капитализма, теоретики успешно сотрудничали с “технарями”, а физика не возникла.

Ответ на вопрос Нидэма должен объяснить, чем характерно время рождения новой науки, что объединяло страны, в которых она легко прижилась, и какие силы способствовали ее рождению и развитию.

Первый же взгляд на культурное пространство новой науки обнаруживает, что пространство это было христианским. Христианство, однако, возникло за 16 веков до того и успело разделиться на три непримиримые конфессии. Да и каким образом религия могла бы пробудить физику после двухтысячелетней дремы?!

 

Физика современная — физика фундаментальная

 

Прежде всего выясним суть новой физики, отличие ее от предыдущей науки. Ведь опыты и математика Галилея не выходили за пределы возможностей Архимеда, которого Галилей не зря называл “божественнейшим”. В чем Галилей вышел за эти пределы, помогает увидеть Эйнштейн, изобразивший жизнь родной науки схемой:

image001

Здесь аксиомы A – основы теории – “свободные изобретения человеческого духа, не выводимые логически из эмпирических данных”. Аксиомы эти изобретает интуиция, взлетающая (дугообразной стрелой), оттолкнувшись от почвы эмпирических данных Э. Из аксиом логически выводят конкретные утверждения У и приземляют их (пунктирными стрелками), сопоставляя с данными наблюдений Э.

Аксиомы изобретают гораздо реже, чем применяют уже известные для объяснения новых явлений, но поразительные успехи современной физики обязаны именно праву изобретать новые — “нелогичные” — понятия. Это право, впервые реализованное Галилеем, предполагает веру в то, что:

Природа основана на глубинных, не очевидных, законах, которые Человек, тем не менее, способен постичь, изобретая понятия и проверяя теории, на них основанные, в опытах.

Назовем это предположение постулатом фундаментальной науки, поскольку оно означает веру в то, что природа – стройное мироздание, стоящее на некоем невидимом – “подземном” – фундаменте, доступном, тем не менее,  познанию. Невооруженный глаз видит лишь “надземные” этажи, но чтобы понять целостный архитектурный план, физики начинают с фундамента, очам не видного. Они задают Природе вопросы в виде измерительных опытов. Измерения дают четкие ответы, позволяя подтвердить или опровергнуть математически выраженную теорию. Потому и необходим комплект из двух инструментов – опыта и математики. Но требуется и нечто большее – то, что Эйнштейн назвал “отважнейшими измышлениями, способными связать эмпирические данные”.

Главное, фундаментальные понятия вовсе не обязаны быть очевидными – эти “свободные изобретения человеческого духа” оправдываются или отвергаются в процессе познания. “Понятия нельзя вывести из опыта логически безупречным образом”, “не согрешив против логики, обычно никуда и не придешь”, – писал Эйнштейн, подразумевая логику предыдущей теории. Но, совершая первый шаг – первый взлет интуиции, другой логики физик еще и не имеет.

Плодотворность неочевидных идей в познании Вселенной обнаружил Коперник, получив убедительные следствия из абсурдной для того времени идеи о движении Земли вокруг Солнца. Успех Коперника помог Галилею изобрести метод познания, следуя которому физик волен изобретать сколь угодно неочевидные – “воображаемые” – понятия, отталкиваясь от наблюдений, если затем сумеет завершить творческий взлет интуиции надежным приземлением.

Именно таким образом Галилей открыл закон свободного падения – первый фундаментальный закон, согласно которому в пустоте движение любого тела не зависит от того, из чего оно состоит. Неочевидное и “нелогичное” понятие, которое ему понадобилось, – “пустота”, точнее – “движение в пустоте”. И понятие это он ввел вопреки величайшему тогда авторитету Аристотеля, доказавшего логически, как считалось, что пустота, то есть ничто, реально не существует. Галилей не воспринимал пустоту органами чувств, не проводил опытов в пустоте. Он мог лишь сопоставить эксперименты с движениями в воде и в воздухе, и это стало взлетной полосой для его изобретательного разума. Так он пришел к понятию “невидимой” пустоты, что помогло ему открыть закон инерции, принцип относительности и, наконец, закон свободного падения. Тем самым он показал, как работает изобретенный им метод.

На схеме Эйнштейна проявилось ключевое отличие физики Галилея-Эйнштейна, или современной науки, от науки Архимеда – стрела изобретательной интуиции, взлетающая вверх. Все физические понятия Архимеда наглядны: форма тела, плотность вещества и плотность жидкости. И этого хватило для создания теории плавания – малыми шагами, последовательно. Подобным же образом Птолемей составил геоцентрическую теорию планетных движений. Не любую теорию, однако, можно создать, ограничиваясь лишь наглядными понятиями и малыми шагами.

Коперник совершил идейный взлет, решив исследовать, как выглядят планетные движения, если на них смотреть с “солнечной точки зрения”. А взлет Кеплера – предположение о том, что траектории планет описываются не разными комбинациями круговых циклов и эпициклов, а неким единым образом. И Коперник, и Кеплер, фактически принимая постулат фундаментальной науки, изучали по сути лишь один объект – Солнечную систему. Они опирались лишь на астрономические, “пассивные”, наблюдения, а главным их теоретическим инструментом была математика. Поэтому их можно назвать фундаментальными астро-математиками.

Галилей применил изобретательную свободу познания в мире явлений земных, где возможны активные систематические опыты. Он верил в то, что оба мира – подлунный и надлунный – подвластны единым законам. Обнаружив в земных явлениях, с помощью своих опытов, фундаментальность закона инерции и принципа относительности он счел их действующими универсально во всей Вселенной и решил парадокс Коперника: почему люди не замечают огромную скорость движения Земли вокруг Солнца. А чтобы понять фундаментальность открытого им закона свободного падения, понадобился Ньютон, разглядевший в этом земном законе всеобщий закон всемирного тяготения.

Поэтому и можно назвать Галилея первым современным физиком (и астрофизиком). Можно также фундаментальную физику переднего края назвать Галилеевой, а  Архимедовой назвать всю остальную физику, где к понятиям наглядно‑очевидным добавляются фундаментальные понятия, уже проверенные и ставшие привычными. По примеру “пустоты” Галилея изобретались следующие фундаментальные понятия:  всемирное тяготение, электромагнитное поле, кванты энергии, фотоны, пространство‑время и пр.

Метод Галилея стал главным двигателем современной науки, давая новые понятия и законы природы. Начинал же Галилей с веры в фундаментальную закономерность природы и в способность человека к познанию.

 

Источник веры в фундаментальную закономерность

 

Размышляя о научном познании, Эйнштейн заметил: “Невозможно построить дом или мост без использования лесов, не являющихся частью самой конструкции”. Какие же леса помогали строителям новой науки?

Современник Галилея, Кеплер, как писал Эйнштейн, «жил в эпоху, когда общая закономерность природы вовсе не была признанной. Как же сильно он верил в такую закономерность, если десятилетия терпеливо трудился, чтобы эмпирически исследовать планетное движение и сформулировать его математические законы!»

Все основатели новой науки разделяли такую веру в фундаментальные законы природы и в свою способность открыть их. Вера и знание на самом деле всегда сотрудничают в науке: вера определяет начало и энергию исследования, а знание – его итог. В чем же источник такой веры?

Неожиданную подсказку обнаружил историк‑марксист (и, разумеется, атеист) Э. Цильзель, исследуя происхождение выражения “закон природы”. Он обнаружил, что выражение это возникло лишь в 17-ом веке как “метафора библейского происхождения”. А до того слово “закон” имело лишь юридический и богословский смысл.

Действительно, Галилей в своих книгах о физике, говоря по сути о законах природы,  использовал слова “соотношение” или “принцип”. Слово “закон” появилось лишь в его теологических письмах, где он объяснил, что:

И Библия и Природа исходят от Бога. Библия продиктована Им и убеждает в истинах, необходимых для спасения, на языке, доступном даже людям необразованным. Природа же, никогда не нарушая законов, установленных для нее Богом, вовсе не заботится о том, доступны ли человеческому восприятию ее скрытые причины. Чтобы мы сами могли их познавать,  Бог наделил нас органами чувств, разумом, языком.

Галилей тут фактически изложил постулат фундаментальной науки: нерушимые законы управляют скрытыми причинами в Природе, а человек способен их понять.

К концу 17-го века Галилеевы “законы, установленные Богом для природы”, превратились просто в “законы природы” – благодаря Декарту и Ньютону, глубоко верующим и очень авторитетным людям науки. Выражение “закон природы” вошло в общий язык верующих и неверующих, а к 20-му веку забылось и то, что оно существовало не всегда, и его библейское происхождение.

Не так важна родословная самого выражения, как роль библейского мировосприятия в мышлении основателей новой науки. Историки не сомневаются, что все основатели новой науки были верующими. Коперник имел духовное звание, Галилей и Кеплер в юности хотели стать священниками (первому не разрешил отец, второму – власти университета, в котором тот учился за казенный счет), а Ньютон о Библии написал больше, чем о физике. В своих научных исследованиях они, по выражению Кеплера, видели служение Богу. А в религии мыслили так же свободно, как и в науке, воспринимая церковные каноны столь же критично как и научные. Основателей новой науки можно объединить конфессией “Библейский Теизм”, поскольку к Библии они относились столь же серьезно, как к Природе, вырабатывая собственное понимание Библейского текста. Ньютон, например, на основании своих библейских исследований отверг догмат Троицы, а Галилей утверждал:

Когда мы узнаем нечто о природных явлениях, опираясь на опыт и надежные доказательства, это знание не следует подвергать сомнению на основе фраз из Библии, которые кажутся имеющими иной смысл. Особенно это относится к явлениям, о которых там лишь несколько слов. Ведь в Библии не упомянуты даже все планеты.

Но что же тогда в Библии могло быть столь важным для творцов современной физики — людей мощного разума, опирающихся на опыт?

 

Физика для верующих и неверующих

 

Атеисты были и в древности. Сама Библия засвидетельствовала это: «Сказал безумец в сердце своем: ‘нет Бога’». Здесь слово «безумец» (в других переводах, «глупец»), конечно, отражает восприятие верующего автора и дожившую до нашего времени проблему взаимоНЕпонимания теистов и атеистов. Но «в сердце своем» значит «в глубине души», а не просто для какого-то внешнего эффекта. Значит, уже в библейские времена были атеисты, давшие себе труд в глубине своей души обдумать вопрос о (не)бытии Божьем.

Западная философия началась, как известно, с греческого чуда, и самые первые философы – Фалес, Анаксимандр, Анаксимен, которых Аристотель называл «физиологами» или «физиками», были по сути атеистами. Атеизм “жил и работал” и во времена Архимеда – у Эпикура и его последователей. И в 17-ом веке, когда возникала современная физика, были атеисты. Не скрывал свой атеизм коллега и друг Ньютона – астроном Э. Хэли (Галлей). Один из первых биографов Ньютона (и физик) так описал их отношения:

«Ньютон слишком глубоко знал Библию и слишком впитал ее дух, чтобы строго осуждать других, имеющих взгляды, отличные от его собственных. Он придерживался великих принципов религиозной терпимости и питал отвращение к преследованиям, даже в самой умеренной форме. … Когда др. Хэли говорил неуважительно о религии, Ньютон останавливал его, говоря лишь: ‘Я изучил эти вещи, а Вы – нет’».

В средние века говорили: “Tres physici, duo athei”, то есть “Из трех физиков (естествоиспытателей) два — атеисты”. Как ни удивительно, примерно такая же пропорция сохранилась до нашего времени, если судить по опросам людей науки в  США и Англии и по троице выдающихся советских физиков – создателей первой в мире водородной бомбы и Нобелевских лауреатов: Игорь Тамм и два его ученика — Виталий Гинзбург и Андрей Сахаров. Сахаров недвусмысленно говорил о своем религиозном чувстве.

И все же среди основоположников современной физики атеистов не было.

Чтобы понять этот факт, очень странный ныне для многих, выделим на схеме Эйнштейна три рода задач:
1) изобретение новых аксиом Э=>A,
2) вывод из аксиом проверяемых утверждений A=>У,
3) эмпирическая проверка этих утверждений У=>Э.

В решении первой задачи – в поворотных изобретениях “нелогичных” глубоких понятий  –   не обойтись без сильной интуиции с опорой на веру. А две другие, гораздо более обширные, задачи требуют изобретательно конструировать из уже известных элементов – создавать теории конкретных явлений и проверять их в опытах. Чтобы проложить первую тропу в незнаемое, достаточно одного или нескольких исследователей. Лишь после этого силами многих тропу превращают в обустроенную широкую дорогу, ведущую к практическим приложениям. Поэтому у физиков‑атеистов – таких как Людвиг Больцман, Поль Дирак, Лев Ландау, Стивен Вайнберг – огромный простор для творчества..

Все три звена эйнштейновской схемы необходимы, чтобы замкнуть цикл познания, а следующий виток спирали познания начнется новым взлетом изобретательной интуиции. В начале же самого первого цикла, когда усилиями Галилея и Ньютона рождалась современная физика, роль новых понятий была особенно велика, и, соответственно, определяющей была роль верующих физиков. Это объяснение охватывает и следующих изобретателей фундаментальных понятий – Максвелла, Планка, Эйнштейна, Бора, которых отличало и парадоксальное, на первый взгляд, сочетание смелой изобретательности и личного смирения.  Галилей считал, что “лишь открыл путь и способы исследования, которыми воспользуются умы, более проницательные”, чем у него, и проникнут в более удаленные области природных явлений. Ньютон казался себе “ребенком, который нашел пару камешков поглаже и ракушек покрасивее на берегу моря нераскрытых истин”. А Эйнштейн описывал  свое «религиозное чувство» как «смиренное изумление порядком, который открывается нашему слабому разуму в доступной части реальности».

Такое сочетание парадоксально лишь на первый взгляд, оно характерно для Библии, где богоподобная творческая свобода человека пред лицом Творца мира соединена с осознанием принципиального различия их масштабов творчества.

Галилей, Ньютон, Максвелл и Планк в той или иной степени считали себя воцерковленными. Эйнштейну и Бору это было не нужно, и они выражали свои сокровенные мысли-чувства в шутливой форме, как, например, Эйнштейн в своем знаменитом кредо: “Господь изощрен, но не злонамерен”. Совсем нерелигиозно выглядит не менее знаменитая фраза Бора: «Новая фундаментальная теория, если она недостаточно сумасшедшая, не имеет шансов оказаться правильной». Но оба эти способа поддержать теоретика-изобретателя опираются на веру в право изобретать “сумасшедшие” понятия, чтобы познать законы Вселенной.

Послушаем теперь, как два величайших физика 20-го века объясняли роль религии.

Эйнштейн:

“Науку могут творить только те, кто охвачен стремлением к истине и к пониманию. Но само по себе ЗНАНИЕ О ТОМ, ЧТО СУЩЕСТВУЕТ, не указывает, ЧТО ДОЛЖНО БЫТЬ ЦЕЛЬЮ НАШИХ УСТРЕМЛЕНИЙ. В здоровом обществе все устремления определяются мощными традициями, которые возникают не в результате доказательств, а силой откровения, посредством мощных личностей.  Укоренение этих традиций в эмоциональной жизни человека – важнейшая функция религии. Высшие принципы для наших устремлений  дает Еврейско-Христианская  [т.е. Библейская] религиозная традиция.  Если же извлечь эти устремления из религиозных форм и посмотреть на их чисто человеческую сторону, их  можно выразить, вероятно, так: свободное и ответственное развитие личности, дающее возможность свободно и радостно ставить свои силы на служение всему человечеству”. 

Можно предложить близкую формулировку: “Все люди рождаются равными в своем неотъемлемом праве на свободу и прежде всего свободу познания мира”.И считающих это утверждение самоочевидной истиной назвать библейскими гуманистами (если они, конечно, не возражают). Теисты могут заменить эпитет “неотъемлемое”  на “Богоданное” и при этом опираться на Библию, но с “чисто человеческой стороны” это – одно и то же верование, объединяющее библейских теистов и библейских атеистов в их земных устремлениях и суждениях. Это верование стало исходным для Всеобщей декларации  прав человека, принятой ООН в 1948 году и начинающейся с “признания достоинства, равных и неотъемлемых прав всех людей”.

Подчеркну, что библейский гуманист может не верить в Бога, — достаточно верить в человека так, как верит в него Библейский Бог, наделивший каждого правом на свободу, и смотреть на человека так, как смотрит Библейский Бог – с надеждой и любовью. С надеждой на то, что человек научится пользоваться своей свободой во благо себе и ближним своим и для этого будет стремиться познавать окружающий мир и понять, что именно есть благо.

На вопрос, был ли сам Эйнштейн теистом или атеистом, просвещенные люди отвечают по-разному. И он давал для этого основания, высказываясь с иронией и о “профессиональных атеистах” и о профессионалах-теистах. Эйнштейн вдохновенно говорил о своем религиозном чувстве, истоки которого видел “во многих псалмах Давида и в некоторых книгах библейских пророков”, но, “как человек, принимающий причинность очень серьезно”,  отвергал идею личностного Бога, “занимающегося поступками и судьбами людей”. Великий физик как будто забыл, что сам приобщился к библейской традиции в самой обычной форме: еще в детстве, в совершенно нерелигиозной семье, под влиянием частного учителя, он, по его словам, “пришел к глубокой религиозности”, за которой в 12 лет последовало “прямо-таки фанатическое свободомыслие”. И, стало быть, опыт глубокой религиозности не помешал его свободомыслию. А, может, и помог?

Понятие причинности было в центре дискуссий Эйнштейна и Бора о будущем квантовой теории. Хотя именно Эйнштейн первым использовал вероятность как фундаментальное понятие в физической теории (излучения), свою “серьезно-причинную” философскую позицию он выразил шутливо как неверие в то,  что “Бог играет в кости”. На это Бор ответил серьезно, “указав, что еще древние мыслители призывали к большой осторожности в описании Провидения на обыденном языке”.

В беседе с Гейзенбергом Бор содержательно дополнил Эйнштейна:

“Религия использует язык совсем не так, как наука. По языку религия гораздо ближе к поэзии, чем к науке. Мы склонны думать, что наука имеет дело с объективными фактами, а поэзия – с субъективными чувствами. И думаем, что религия должна применять те же критерии истины, что и наука. Однако тот факт, что религии на протяжении веков говорили образами, притчами и парадоксами, означает просто, что  нет иных способов охватить ту реальность, которую они подразумевают. Но это не значит, что реальность эта не подлинная”. 

Следуя Эйнштейну и Бору, можно сказать, что современная наука – результат взаимодействия вполне определенной субъективной реальности — настроя — исследователя с объективной реальностью Природы.

И тогда напрашивается такой ответ на вопрос Нидэма: в создании современной науки ключевую роль сыграл вполне определенный субъективный настрой исследователя, порожденный библейской традицией.

 

Постулаты, или пред-рассудки, культур и цивилизаций

 

В наше время легко верить в существование фундаментальных законов – многие уже открыты. В 16-ом веке не знали еще ни одного. Поэтому основатели новой физики нуждались в поддержке, которую получили от своих религиозных предрассудков, предубеждений. Их предрассудки можно назвать и постулатами, и метафизикой, и пред‑физикой, но слово “предрассудок” точнее выражает суть дела. Речь идет об исходной позиции исследователя, пред‑шествующей научным исследованиям его рассудка.

В обыденном языке слово “предрассудок” окрашено всегда негативно. К примеру, Большой Энциклопедический словарь объясняет:

«ПРЕДРАССУДОК — мнение, предшествующее рассудку, усвоенное некритически, без размышления; иррациональные компоненты общественного и индивидуального сознания — суеверия, предубеждения; неблагоприятная социальная установка к какому-либо явлению; не основанные на критически проверенном опыте, стереотипные и эмоционально окрашенные, они весьма устойчивы. Особенно живучи национальные и расовые предубеждения».

Убрав из этого определения оценочные эпитеты, вставим дефис и получим нейтральный термин, эквивалентный выражению «культурный постулат»:

ПРЕД-РАССУДОК — эмоционально окрашенное мнение, предшествующее рассудку, усвоенное некритически, без размышления; иррациональная компонента общественного и индивидуального сознания; устойчивая социальная установка.

Согласно приведенным выше соображениям Эйнштейна и Бора, всякая культура опирается на некоторые пред-рассудки, происхождение которых может быть сокрыто во мгле веков. И без авторитета великих физиков понятно, что формирование личности не может обойтись без усвоения культурных пред-рассудков, начиная с самого раннего возраста, когда ребенок узнает от своих близких, что такое хорошо и что такое плохо, усваивает эмоционально, некритически, иррационально, что можно и чего нельзя делать по отношению к членам семьи, к кошке и т.п.

В процессе взросления, личность может, критически размышляя, «наводить порядок» в своих пред-рассудках, выстраивая их по важности, исключая те, которые противоречат более важным. Но если человек решит обнулить все свои пред-рассудки только потому, что не знает, как их вывести из каких-то совершенно абсолютных и безусловных законов, он откажется от всякой культуры и перейдет в состояние животного, действующего лишь по воле биологических инстинктов, гормонов и случайных импульсов.

Сопоставим введенное понятие пред-рассудка с научным понятием «постулата», как утверждения самоочевидного, принимаемого без доказательства, «не требующего доказательства». Евклид предложил набор постулатов, чтобы из набора этого следовали все утверждения геометрии. Пример постулата: через две точки можно провести лишь одну прямую линию. Мысленно представив себе прямую в виде натянутой нити, а точки –маленькими пятнышками, утверждение это легко назвать самоочевидным на основе собственного жизненного опыта.

Другой геометрический постулат не столь очевиден: на плоскости через точку вне данной прямой можно провести одну, и только одну, прямую, не пересекающуюся с первой. Веками математики пытались доказать этот постулат, сведя его к другим очевидным. Лобачевский понял, что это невозможно, когда заменил постулат его отрицанием и получил систему утверждений, логически безупречную. Позже математики выяснили, что подобные системы геометрических постулатов описывают реальную геометрию, но не на плоскости, а на искривленной поверхности, если «прямой» по прежнему считать нить, натянутую вдоль этой поверхности. Так что в математике неэквивалентные наборы постулатов определяют разные геометрические “миры” — разные пространства.

Физики научились находить постулаты – фундаментальные законы – расширяя свой жизненный опыт в систематических наблюдениях и экспериментах. Личный – субъективный – жизненный опыт вел к открытию постулатов объективного реального мира.

Совсем иную природу имеют культурные постулаты цивилизаций и само их различие. Цивилизация – это наибольшая культурная общность ниже общности всего человеческого рода. Неэквивалентность культурных постулатов разных цивилизаций, и даже их несопоставимость, очевидна, если вникнуть в уклады жизни, в священные предания и священные писания цивилизаций. Само многовековое существование качественно разных культур говорит об их жизнеспособности, об их равном праве на существование и о том, что в каждой культуре сложился определенный механизм социальной наследственности в виде семейных обычаев, фольклора,  ритуалов.

Среди культурных постулатов важнейшие для человека составляют представления о самом человеке. Будем их называть гуманизмом, добавляя соответствующий эпитет. Европейская цивилизация формировалась вместе с укоренением в ней описанного выше Библейского гуманизма на универсально-естественном фоне, который на библейско-русском языке называется языческим, что в церковно-славянском значит попросту “народным”.  В этом укладе жизни рядовой член общества имеет по-детски малые права, отец-правитель – очень большие, фактически неограниченные. Для описания языческих представлений о государственной власти  слова “патерналистская, патриархальная, вождисткая” – синонимы.

Естественность языческого патернализма-вождизма соответствует широкой историко-географической распространенности этого идеала. Эпитет  “естественный” или его синоним “натуральный” обычно звучит позитивно, однако его точный смысл — “природный” — уже не столь прост. Ведь главные отличия мира человека от мира животных имеют искусственное происхождение, изобретены более или менее искусно, начиная с таких простых вещей, как ложка, до стихов и научных  теорий. Ничего этого в природе нет. Но без этих изобретений – вещественных и языковых  — не было бы и человека. Одно из важнейших изобретений – представление человека о самом себе. Это представление, так же как фундаментальные понятия современной науки, словами Эйнштейна, — “свободное изобретение человеческого духа, не выводимое логически из опыта”. Однако в отличие от науки, культурная традиция, словами того же Эйнштейна, “возникает не в результате доказательств, а силой откровения, посредством мощных личностей”.

Откровение обычно понимается как открытие человеку Богом самого Себя, Своей воли, Своего знания. Но атеисту можно сказать, что Откровение — это Великое открытие/изобретение, когда совершенно не очевидное утверждение принимается человеком как самоочевидная истина, на которой, как на фундаменте держится огромное по своей важности идейное здание. Такое событие можно назвать прозрением, поворотным событием, чудом, и можно увидеть его родство с величайшими открытиями/изобретениями в науке и технике.

Мировая история материальной культуры свидетельствует, что в географически разделенных обществах технические изобретения делаются не в какой-то универсальной последовательности. Так, например, колесный транспорт, изобретенный в Евразии за три тысячелетия до н.э., не был известен цивилизациям доколумбовой Америки, весьма развитым в других отношениях.

Мировая история духовной культуры дает разительные примеры неуниверсальности ее форм – форм искусства, философии, религии. Древние принципиально разные формы гуманизма были изобретенные на естественном языческом фоне также в Индии и Китае, хоть и не столь четко зафиксировались там в Священных текстах, как в Библии.

Очень схематично, можно сказать, что индийская традиция провозглашает сверх-индивидуализм человека, способного освободиться от страданий иллюзорно-материального мира, лишь найдя в своей душе универсальную сущность, общую для всех людей и для Брахмана – безличного абсолюта, первоосновы всего сущего. На пути к этой священной цели человек не умирает навсегда, а перевоплощается в другое существо “по закону кармы”, воздающему по делам прожитой жизни.

Китайская традиция провозглашает сверх-коллективизм гармонично устроенного “людского муравейника”, благополучие которого, как и благополучие каждого отдельного “муравья”,  определяется соблюдением правил, установленных Небом для всех от императора до крестьянина, как и для всего материального мира.

А согласно Библии,  человек создан по образцу и подобию Творца, с божественной миссией властвовать над другими тварями, заботясь обо всей земле. Для этого даны заповеди, главные из которых любить ближнего и не обижать пришельца. Библейская миссия человека, чтобы быть исполнимой, подразумевает познаваемость мира, т.е. его закономерность.

Этот постулат не следует логически из научных знаний, и чтобы он был крепкой опорой, в него нужно “свято” верить. Таким образом, речь идет о пред‑рассудке, который для основателей новой науки следовал из их религиозных представлений. Пред‑рассудки очевидны лишь для их носителя, поскольку усвоены незаметно, обычно в юном возрасте, из культурного окружения, подобно тому, как усваивают родной язык.

Взаимосвязь пред‑рассудков религиозных и научных обнаружили миссионеры, которые принесли в Китай и Библию, и европейскую науку, а в 1737 году писали в своем отчете:

Мы объясняем китайцам, что Бог, создавший Вселенную из ничего, управляет ею посредством всеобщих законов, достойных Его бесконечной мудрости, и что все творения подчиняются этим законам изумительно точно. Китайцы отвечают, что эти высокопарные слова не несут им никакого смысла. Законом они называют порядок, установленный законодателем, имеющим власть предписывать законы тем, кто способны их исполнять, а значит, способны их понимать. Считать же, что Бог установил всеобщие законы, означает, что животные, растения и вообще все тела знают эти законы и, следовательно, наделены пониманием. А это, говорят китайцы, абсурдно.

Абсурдно для тех, кто не верит в Создателя‑Законодателя Вселенной. А без понятия “всеобщих законов” фундаментальная наука невозможна.

Когда в Китае составляли процитированный отчет, в России, на 12‑м году существования ее Академии наук, 25‑летний Михаил Ломоносов усердно осваивал европейскую ученость. Этот сын рыбака с дальнего Севера на пути к науке преодолел множество препятствий, но “китайского” барьера среди них не было. В России, при всех ее отличиях от Западной Европы, в науку точно так же шли люди из просвещенного, читающего меньшинства, которое опиралось на те же библейские пред‑рассудки, что и просвещенное меньшинство в Западной Европе. Библия для Ломоносова была книгой столь же важной, как для Галилея и Ньютона, так же укрепляла его веру в закономерность мира и помогала критически воспринимать земные авторитеты, пред лицом высшего авторитета Создателя‑Законодателя Вселенной.

Влияние Библии началось, разумеется, задолго до 16-го века, но резко усилилось, когда изобретение книгопечати позволило осуществить принцип Реформации Sola Scripture (только Писание), провозгласивший Библию единственным источником вероучения, который необходимо изучать лично, а чтение Библии и размышление над ней – основной формой религиозной жизни. Отсюда следовала необходимость перевода Библии на разговорные языки. Чтобы противостоять протестантам, появились и католические переводы Библии. А религиозные дебаты о смысле библейского текста побуждали верующих с особым рвением изучать древнюю книгу. Это могло помочь развитию науки, например, таким образом.

Примем, что врожденные способности к исследованию (любознательность, интеллект, воображение, целеустремленность) встречаются в разных культурах одинаково часто, точнее – одинаково редко. Пред‑рассудки данной культуры, однако, помогают или мешают выявлению таких людей. Библейские постулаты о незримом Творце‑Законодателе, создавшем закономерный мир для человека и создавшем человека Богоподобным, заражали познавательным оптимизмом тех, кто был наделен способностями исследователя «от природы» или «от Бога». Выбор из этого «или» зависит от точки зрения, то бишь от пред-рассудка, теиста или атеиста, но сам познавательный оптимизм совершенно необходим для успехов в познании.

Книгопечатание, конечно, помогало развитию науки и другими путями – повышая уровень грамотности и распространяя научные знания, но определяющим было не это: книгопечатание, гораздо более раннее в Китае, и быстро ставшее известным в мире Ислама, науке не помогли.

После того как физика Галилея – Ньютона оправдалась триумфально, верить в фундаментальное устройство мира и в его познаваемость стало возможно и без опоры на Библию. Убеждали сами триумфы. А “самоочевидный” ныне постулат фундаментальной науки вместе с другими установками библейского происхождения образовали инфраструктуру цивилизации, именуемой Западной, или Европейской, или Христианской. Точнее эту цивилизацию назвать Библейской, поскольку именно Библия, растворившись в национальных культурах от Италии до Скандинавии и от Англии до России, стала первым общеевропейским элементом культуры.

Роль Библии в рождении современной науки не более удивительна, чем ее вклад в развитие литературы. Культурный европеец, даже считая себя неверующим, знаком с библейскими сюжетами, говорит идиомами библейского происхождения, такой, например, как «козел отпущения», в христианском богослужении не участвующей. Принципы Европейской цивилизации, кажущиеся самоочевидными, имеют библейское происхождение, хоть ныне звучат секулярно. Само представление об общечеловеческих ценностях не было общечеловеческим. Единство людского рода, выраженное в Библии единым происхождением от Адама и Евы, заповедь о еженедельном дне отдыха для всех, включая “раба и рабыню”, наравне с членами семьи, доброе отношение к “пришельцам”, равенство людей перед Богом и личная ответственность человека за свои действия – все это в Библейской цивилизации развилось в сегодняшние представления о человеческом достоинстве, о верховенстве закона и о равенстве людей перед ним. Крылатая фраза “Человек!.. Это звучит… гордо!” в пьесе Горького следует за словами: “Человек может верить и не верить… это его дело! Человек – свободен… он за все платит сам: за веру, за неверие, за любовь, за ум – человек за все платит сам, и потому он – свободен!”

На основе библейского мировоззрения сформировался западный секулярный гуманизм. Нынешние атеисты, свободно говоря о своих взглядах, обычно не осознают, что такая их свобода – свобода совести – плод библейской цивилизации. Первыми эту свободу провозгласили люди глубоко религиозные, которые, в стремлении к духовной свободе, готовы были переселяться далеко места, где родились, хоть за океан. Чтобы гарантировать эту свободу, они впервые отделили Церковь от государства законодательно.

Библейское наследие принадлежит как верующим, так и неверующим, а культурная дистанция между верующими и неверующими библейскими гуманистами много меньше расстояния между различными цивилизациями. Европейские атеисты, не принимающие всерьез религиозных постулатов Библии, несут в себе секулярное следствие этих постулатов – веру в познаваемость Мироздания. Такая вера предшествовала распространению науки Галилея – Ньютона по Европе. А необходимая для новой науки внутренняя свобода роднит глубоко верующих и глубоко неверующих. Пред‑рассудок личной свободы отличает их от непросвещенных “мелко верующих” – признающих лишь то, что можно пощупать, независимо от того, посещают они церковь или нет.

 

Пред‑рассудок свободы

 

Гипотеза о том, что ключевой предпосылкой Научной Революции была Библия, отвечает на вопрос Нидэма: библейский гуманизм объединяют страны, где наука легко укоренилась, и не случайно, что рождение современной науки совпало по времени  и пространству со стремительным распространением Библии.

Современная физика, а вместе с ней и вся современная наука, – результат соединения библейского гуманизма с научно‑философской традицией, идущей из Древней Греции.

Греческие философы-атеисты говорили о неких первичных элементах природы вроде апейрона или атомов. Пифагор, открывший зависимость звука струны от ее длины, провозгласил, что основа мира – числовые соотношения. Платон учил о первичности идеальных форм в понимании материального мира. Архимед открыл первые физические законы, не нуждающиеся в модернизации. Отсюда, казалось бы, один шаг до поиска фундаментальных законов Вселенной, но шага этого не сделал никто. Ни за оставшиеся пять веков античной цивилизации, ни и в Золотой век Ислама.

Учение Платона отверг даже его великий ученик Аристотель, которого занимал прежде всего сам реальный мир. Платон подкрепил свои идеи фигурой Демиурга – “божественного мастера”, создавшего реальный мир в соответствии с идеальными формами. Материал, однако, был не идеальным, чем и объяснялись несовершенства мира. Некоторые христианские философы приписали Платону предвидение библейского Бога‑Творца. Едва ли сам Платон согласился бы опознать Демиурга в боге, придуманном народом, не знающим геометрии. Достаточно сопоставить философские диалоги Платона и сказания Библии.

Мировосприятие Галилея основывалось на гораздо более надежных пред‑рассудках, чем мнение какого‑либо философа. Галилей не сомневался: Сотворивший Вселенную, сотворил и исходный материал, создал и человека, наделив его качествами, необходимыми для познания. В своих исследованиях Галилей применял достижения великих греков: и Архимеда, которого почти боготворил, и Аристотеля, с приверженцами которого сражался, но у которого учился дисциплине мышления. Он оттолкнулся от учения Аристотеля, чтобы шагнуть вперед, а значит, оперся и на этого великого грека.

Историк, даже не веря ни в какого бога, но желая понять ход мыслей религиозного физика вроде Галилея и Ньютона, должен понимать, во что именно те верили, в чем состояли их религиозные пред‑рассудки. Уникальный библейский пред‑рассудок, важнейший для исследователя, – взгляд на человека как на венец творения и подобие самого Творца. Первый библейский сюжет, где человек принимает решение сам, – рассказ о Древе познания – учит свободе выбора и ответственности за свой выбор. Стремление к познанию проявилось в самом первом поступке Евы, а значит, стремлением этим ее наделил сам Создатель.

Именно библейский образ человека, божественно свободного, окрылил античную рациональную традицию и привел к рождению новой – современной – науки.

Dramy_0402-Gen1-26

Dramy_0403_Tree-of-Knwlg

Библейское определение человека (в разных переводах) и первый опыт познания (фрагмент скульптуры в соборе Парижской Богоматери и иллюстрации из “Библии для бедных”, XV в.).

 

Среди нынешних физиков есть и верующие и неверующие, в США их примерно треть. Более детальную картину дал опрос британского журнала “Physics World”. Пятая часть его читателей считают себя атеистами и уверены, что религия несовместима с наукой. Более половины считают, что религия и наука мирно сосуществуют, имея дело с разными сторонами реальности, и эти миролюбивые физики назвали себя верующими и неверующими примерно поровну. И, наконец, еще одна пятая часть, называя себя верующими, утверждают, что вера обогащает их восприятие науки.

Тем, кто думает, что религия несовместима с наукой, стоит иметь в виду мнения двух физиков, не считавших себя рабами Божьими.

Советский физик Сергей Вавилов серьезно занимался историей науки, в частности, переводил Ньютона и написал его биографию. И вот что он записал в дневнике: “…ХХ век. Прошли и Галилей и Ньютон и Ломоносов. Такие вещи возможны только на религиозной почве. Естествознание?!” При этом сам Вавилов религиозную веру давно утратил, о чем с горечью писал в дневнике, но, внимательно читая Галилея, Ньютона и Ломоносова, видел, что из истории их высших достижений религию не изъять.

Так думал и Эйнштейн: “Наши моральные взгляды, чувство прекрасного и религиозные инстинкты помогают нашей мыслительной способности прийти к ее наивысшим достижениям”. А наивысшие достижения, истинно новые слова науки — ее фундаментальные понятия и принципы, как писал Эйнштейн, — это логически не выводимые из опыта «свободные изобретения человеческого духа» – всего духа, а не только лишь разума.

Где же место гуманитарных сил среди измерений и формул? Вспомним эйнштейновскую схему, в которой стрела интуиции взлетает вверх, а пунктирные стрелки, тоже с участием интуиции, приземляют высоко парящие мысли. Интуиция — свободное непосредственное усмотрение истины — не сводится к логике, не гарантирует подтверждение “усмотренной истины”, но позволяет взлетать и парить на такой высоте, откуда легче разглядеть скрытые связи эмпирических фактов. Подъемную силу при этом и могут дать упомянутые Эйнштейном “религиозные инстинкты”, включая пред‑рассудок свободы. Продвигаться в неведомое можно, не только опираясь на землю под ногами, но и на воздух под крыльями, чтобы преодолеть непроходимый участок.

Великое изобретение в науке – всегда чудо, то есть нечто непредсказуемое, не вытекающее логически из уже известного, нечто иррациональное. И такая иррациональность – важнейшая сила развития рациональной и реалистической науки.

 

Если библейский ответ на вопрос Нидэма и на загадку рождения современной физики не кажется читателю убедительным, он свободен искать иной либо же присоединиться к Эйнштейну, считавшему чудо фундаментальной физики необъяснимым:

Позитивисты и профессиональные атеисты гордятся тем, что не только избавили этот мир от богов, но и “разоблачили все чудеса”. Как ни странно, нам приходится удовлетвориться признанием упомянутого “чуда”, и никакого иного законного выхода нет.

 

Для физиков в 20-ом веке чудо познаваемости стало еще большим, когда обнаружилось, что чудесная упорядоченность мира, открытая Ньютоном в законе всемирного тяготения, оказалась лишь приближенной. Эйнштейн, перестроив фундамент, создал новую теорию тяготения – глубоко родственную прежней, хоть внешне на нее совсем не похожую, но точнее соответствующую опыту. В 20-ом веке физика пережила еще несколько подобных перестроек и ожидает следующую.

Папа Иоанн-Павел II цитировал высказывание Эйнштейна: «Что является вечно непостижимым в нашем мире, это то, что он постижим». Глава Католической церкви объяснил познаваемость мира тем, что в его устройстве запечатлена Всевышняя мудрость. Однако вера Галилея в возможность постигнуть устройство мироздания опиралась, скорее, на его веру в любовь Творца к человеку, созданному как Его подобие – то есть  наделенному творческими способностями, способному воспользоваться дарованными ему органами чувств, разумом и языком для познания мира, созданного для него и ради него.

Оснований для такой веры стало гораздо больше не только из-за множества новых успехов науки. Чудо познаваемости стало еще большим, поскольку обнаружилось, что чудесная упорядоченность мира, открывавшаяся поочередно Копернику, Кеплеру, Галилею, Ньютону, Макксвеллу и их последователям, требовала перестроек – углубления — научной картины мира, учитывая, разумеется, предыдущую, прекрасно работавшую в пределах своей применимости. Успешность таких перестроек означает, что Вселенная устроена очень дружелюбно по отношению к человеку. Она устроена проще, чем радиоприемник, попади который в руки Ньютону, тот ничего не понял бы в его устройстве, даже приближенно, не ведая о грядущей электродинамике. А в устройстве Вселенной некоторые важные закономерности удалось понять уже в 17-ом веке с помощью простых экспериментов и простой математики – очень простых по сравнению с нынешними.

Как понимать такую дружелюбность Вселенной, зависит от мировосприятия человека. Библейский теист увидит в этом подтверждение любви Создателя Вселенной к своему главному творению – Человеку. Атеист может принять на веру недоказуемый «антропный принцип», согласно которому Вселенная такова, как она есть, потому что, якобы, в иначе устроенной Вселенной человек не мог бы появиться. Остается и подход Эйнштейна: просто признать чудом познаваемость мира, в котором мы живем, и участвовать в его познании.

Реклама