Андрей Сахаров: от теоретической физики к практическому гуманизму

 

Геннадий Горелик

В кн.: 30 лет «Размышлений…» Андрея Сахарова. — М.: «Права человека», 1998, с.108-135.  (Доклады и выступления участников конференции, посвященной 30-летию работы А.Д. Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе»)

1953: “иллюзорный мир себе в оправдание”
1958: “моральные и политические выводы из цифр”
1963: “Я горжусь своей сопричастностью к Московскому договору”
1967: “Мировая наука и мировая политика”
1968: “Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе”
Фундаментальная физика и фундаментальная политика.

Список литературы

 

Чем больше узнаешь о советской истории, тем большим чудом кажется Андрей Дмитриевич Сахаров. Физик-теоретик и “отец советской водородной бомбы”, столько сделавший для военной мощи СССР, оказался главным идейным противником советского режима и столь непреклонным защитником прав человека. Как это его угораздило?

Поразительное это преобразование объясняли разные теоретики – от казенных советских пропагандистов до многолетних коллег Сахарова.

Под давлением анкетных фактов рухнула одна из первых теорий: Сахаров – на самом деле еврей Цукерман (а с евреями, как известно, может произойти все что угодно). Эту теорию упомянула Лидия Чуковская в статье “Гнев народа”, написанной в начале сентября 1973 г., когда “на страницы газет снова хлынул организованный гнев трудящихся – в который уж раз! – на этот раз против двух замечательных людей нашей родины: Сахарова и Солженицына” ([1], с. 341).

А согласно одной из новейших теорий Сахаров еще в юности решил стать освободителем России и, делая термоядерное оружие, зарабатывая геройские звезды и сталинско-ленинские премии, предусмотрительно приобретал общественный вес, чтобы в один прекрасный день “надавить им во благо страны и мира”.

Однако чем ближе знакомишься с конкретными обстоятельствами, в которых история предлагала Сахарову действовать, чем более углубляешься в архивы и в свидетельства знавших его людей, тем естественней, понятней становится его невероятное превращение. Необъяснимым остается только одно – душа, подаренная или порученная ему при рождении.

А все остальное, включая его путь от теоретической физики к практическому гуманизму, объясняется конкретными обстоятельствами его жизни и, прежде всего, его участием в создании самого мощного оружия, оказавшегося в руках человека.

Дважды, в 1946 и 1947 годах, Сахаров отклонял приглашение присоединиться к Советскому атомному проекту. Он не хотел покидать любимого учителя – Игоря Евгеньевича Тамма – и любимую теоретическую физику, к которой приобщился по-настоящему только в 1945 г. в аспирантуре Физического института Академии наук – ФИАНа.

В третий раз у него не было выбора. В 1948 г. Атомный проект сам пришел в ФИАН и поручил Тамму вместе с несколькими его учениками заниматься водородной бомбой. Сахаров оказался на редкость успешным в новом деле – на стыке, можно сказать, теоретической астрофизики и технического изобретательства. В течение семи лет он был поглощен увлекательным делом.

“Термоядерная реакция – этот таинственный источник энергии звезд и Солнца в их числе, источник жизни на Земле и возможная причина ее гибели – уже была в моей власти, происходила на моем письменном столе! – вспомнил Сахаров свои ощущения спустя три десятилетия. – … Со временем мы узнали или сами додумались до таких понятий, как стратегическое равновесие, взаимное термоядерное устрашение и т. п. Я и сейчас думаю, что в этих глобальных идеях действительно содержится некоторое (быть может, и не вполне удовлетворительное) интеллектуальное оправдание создания термоядерного оружия и нашего персонального участия в этом. Тогда мы ощущали все это скорей на эмоциональном уровне” ([2], с. 141 – 142).

 

1953: “иллюзорный мир себе в оправдание”

Сахаров и себе не мог вполне объяснить свои эмоции 1953 года, когда он, 32-летний, в марте скорбел о смерти Сталина, а в августе ликовал по поводу успешного испытания бомбы, зачатой на его письменном столе.

“Я уже много знал об ужасных преступлениях – арестах безвинных, пытках, голоде, насилии. Я не мог думать об их виновниках иначе чем с негодованием и отвращением. Конечно, я знал далеко не все и не соединял в одну картину. Где-то в подсознании была также внушенная пропагандой мысль, что жестокости неизбежны при больших исторических событиях (“лес рубят – щепки летят”). … В общем, получается, что я был более внушаем, чем мне это хотелось бы о себе думать. И все же главное, как мне кажется, было не в этом. Я чувствовал себя причастным к тому же делу, которое, как мне казалось, делал также Сталин, – создавал мощь страны, чтобы обеспечить для нее мир после ужасной войны. Именно потому, что я уже много отдал этому и многого достиг, я невольно, как всякий, вероятно, человек, создавал иллюзорный мир себе в оправдание” ([2], с. 228–229).

Он был во власти психологии войны, “чувствовал себя солдатом”. Психологию эту создавала советская пропаганда, но ей было из чего создавать. В 1949 г. Бертран Рассел, знаменитый философ и математик, вовсе не “ястреб” и не служащий военно-промышенного комплекса, писал:

“Если … только война способна предотвратить всеобщую победу коммунизма, я, со своей стороны, принял бы войну, несмотря на все разрушения, которые она должна повлечь” [3].

Смерть Сталина и рождение водородной бомбы сильно изменили мир. Рассел составил документ, вошедший в историю под именем Манифеста Эйнштейна – Рассела и давший начало Пагуошскому движению ученых за мир и ядерное разоружение:

“Ввиду того факта, что в любой будущей мировой войне неизбежно будет использовано ядерное оружие и что это оружие угрожает существованию человечества, мы призываем правительства мира осознать и публично признать, что их цели не могут быть достигнуты мировой войной, и мы призываем их, соответственно, найти мирные способы решения всех спорных вопросов между ними”.

Сахаров скоро изгнал Сталина из своего мира, но в обществе оставалось много материала, чтобы создать новый иллюзорный мир. “Разоблачение культа личности” в тех же газетах, которые этому культу недавно служили, открытие ворот ГУЛАГа, культурная “оттепель”, самым зримым знаком которой была, возможно, кинокомедия “Карнавальная ночь”, – все это формировало поколение, к которому принадлежал Сахаров. И у него было еще дело государственной важности. Поэтому для него “оставались государство, страна, коммунистические идеалы” и “потребовались годы, чтобы понять и почувствовать, как много в этих понятиях подмены, спекуляции, обмана, несоответствия реальности” ([2], с. 229).

Сначала он пришел к тому, что называл “теорией симметрии”: “все правительства и режимы в первом приближении плохи, все народы угнетены, всем угрожают общие опасности”. Позже он осознал, что “нельзя говорить о симметрии между раковой и нормальной клеткой”, хотя и продолжал считать, что в “теории симметрии” есть “какая-то (и большая) доля истины”.

Важнее, однако, то, что он пришел к вопросу: “Что надо делать нам здесь (т. е. в СССР) или там (т. е. на Западе)?”:

“Не давая окончательного ответа, надо все же неотступно думать об этом и советовать другим, как подсказывают разум и совесть. И Бог вам судья – сказали бы наши деды и бабушки” ([2], с. 229–230).

 

1958: “моральные и политические выводы из цифр”

Первая возможность посоветовать другим, как подсказывают разум и совесть, предоставилась Сахарову в 1958 г. Этот совет содержится в его статье о биологических эффектах надземных ядерных взрывов ([4], с. 325; см. также [2], с. 278).

Он получил по существу политическое задание – написать статью с осуждением так называемой “чистой” бомбы, разработанной в США. Однако в ходе чтения и размышлений над “обширной гуманистической, политической и научной литературой я существенно вышел за первоначально запланированные рамки” ([2], с. 278).

Физико-математический результат его статьи (опирающийся на тогдашние данные биологии) вполне конкретен: каждая мегатонна самого “чистого” термоядерного взрыва в атмосфере порождает вполне определенное количество радиоактивного углерода С14, который включается в круговорот биосферы и приводит в масштабах всего земного шара к 6600 человеческим жертвам в течение 8 тысяч лет.

Это привело Сахарова к вопросу, выходящему за рамки физики: “Какие моральные и политические выводы следует сделать из приведенных цифр?” ([2], с. 280).

Единственный вывод политического характера, прямо следующий из его цифр: по вредоносным последствиям атмосферного испытания “чистая” бомба не отличается принципиально от “грязной”. Вывод, “из приведенных цифр” не следующий: прекращение испытаний уменьшит опасность ядерной войны.

А в популярной версии этой статьи, написанной для целей советской пропаганды, легко заметны политические утверждения, следующие уже только из декларированных аксиом советской идеологии ([4], с. 334; см. также [2], с. 282).

Публикацию научной статьи и ее популярного варианта одобрил лично Хрущев, но их пропагандистский тон лишь отчасти был обязан редактированию. По оценке самого Сахарова, его тогдашняя позиция “только еще немного [начала] отклоняться от официальной” ([2], с. 284). Политическая стилистика популярной статьи отражает его веру в здоровую основу советской политики. Эту веру ему было чем подкреплять – на фоне антисталинской оттепели 31 марта 1958 года Хрущев объявил об одностороннем прекращении СССР всех ядерных испытаний.

* * *

Уже из порядка слов “моральные и политические выводы” видно, что политическая риторика Сахарова, не отличающаяся оригинальностью, имела подчиненное значение. Главенствовали моральные мотивы, и это дважды примечательно. Во-первых, потому что не соответствовало традиционному в советской идеологии соотношению морали и политики, ведь нравственным объявлялось то, что способствует скорейшей победе коммунизма. А во-вторых, сами моральные выводы отличали Сахарова от его коллег по военно-научному комплексу по обе стороны “мировой баррикады”.

Из физико-математических цифр следовало, что в результате испытаний “к уже имеющимся в мире страданиям и гибели людей дополнительно добавляются страдания и гибель сотен тысяч жертв, в том числе в нейтральных странах, а также в будущих поколениях” и при этом “единственная специфика в моральном аспекте данной проблемы – это полная безнаказанность преступления, поскольку в каждом конкретном случае гибели человека нельзя доказать, что причина лежит в радиации, а также в силу полной беззащитности потомков по отношению к нашим действиям” ([2], с. 280, 281).

Точку зрения коллег Сахарова, не разделяющих его озабоченности, ясно изложил Эдвард Теллер в тогда только что вышедшей книге “Наше ядерное будущее” [5]. Его аргументы вполне физико-математичны. Доза радиации, добавляемая испытаниями, составляет одну сотую от всех иных источников радиации, включающих природные и медицинские. Другой количественный аргумент: радиация от испытаний на тогдашнем уровне укорачивала жизнь человека в среднем на 2 дня, а пачка сигарет в день или сидячий образ жизни – на время, в тысячу раз большее.

Подытоживает Теллер таким образом: “Говорят, недопустимо подвергать опасности даже одну человеческую жизнь. Но разве не более реалистично и не в большей степени соответствует идеалам человечности, если мы будем добиваться лучшей жизни для всего человечества?” ([5], с. 126).

Как видим, о лучшей жизни сразу для всего человечества заботились по обе стороны Железного Занавеса. И благородная цель оправдывала небольшие человеческие расходы – от 1/100 до 1/1000 в добавок к уже имеющимся. В Советском Союзе это звучало почти законом диалектики: “Лес рубят – щепки летят”.

Почему Сахарова не удовлетворяла эта физ-мат-диалектическая логика? Почему он отказывался смотреть на эти “человеческие расходы” как на плату за технический прогресс, подобную жертвам автомобилизма?

Не только потому, что в последнем случае к несчастьям приводит лишь небрежность конкретных людей, несущих за это уголовную ответственность, а жертвы испытаний принципиально анонимны и, значит, их “непредумышленные” убийцы неподсудны.

Не только потому, что считал преступлением всякое убийство, даже анонимное и даже юридически недоказуемое. Для него гибель людей от последствий испытаний – как бы их мало ни было по сравнению с умирающими на земле от других причин – была доказанным физико-математическим фактом. В этом он был самоуверенным физиком.

Но он не был самоуверенным физиком, когда писал:

“Отдаленный во времени характер последствий радиоуглерода не смягчает моральной ответственности за будущие жертвы. Лишь при крайнем недостатке воображения можно игнорировать те страдания, которые происходят не “на-глазах”. Совесть современного ученого не может делать отличия между страданиями его современников и страданиями отдаленных потомков” ([4], с. 337; исправлено по рукописи, имеющейся в Архиве Сахарова).

Это напоминает Ивана Карамазова, который не соглашался принять высшую мировую гармонию, если она требует слез лишь одного замученного ребенка. Независимо от того, как тогдашние реальные ученые относились к карамазовской дилемме, сахаровская постановка проблемы почти всем его коллегам казалась надуманным преувеличением:

“Еще в 50-е годы сложившаяся у меня точка зрения на ядерные испытания в атмосфере как на прямое преступление против человечества, ничем не отличающееся, скажем, от тайного выливания культуры болезнетворных микробов в городской водопровод, – не встречала никакой поддержки у окружавших меня людей” ([2], с. 314).

Однако, в отличие от Ивана Карамазова, Сахаровым владело чувство личной – конкретной, профессиональной – ответственности, а не общие рассуждения о мировой гармонии. Он чувствовал себя лично ответственным за тысячи беззащитных жертв, не распределяя вину на многих причастных политиков и физиков и не успокаивая себя “малыми” масштабами жертвоприношения.

У этого чувства личной ответственности можно разглядеть несколько корней, начиная с представлений, привитых в семье. К этому добавилось влияние “научной семьи”, в которой он вырос, – школы Леонида Исааковича Мандельштама. А решающим конкретным фактором стало его собственное выделенное положение в советском военно-научном мире – положение “отца водородной бомбы”. В таком качестве он в 1955 г. получил незабываемый урок “политграмоты” от маршала Неделина, уверенного в том, что он лучше всякого физика знает, куда и зачем нацеливать ядерное оружие.

Один из коллег Сахарова вспоминает его высказывание “Если не я, то кто?” и понимает его как проявление бесстрашия [6]. С не меньшим основанием в этой фразе можно видеть трезвое осознание Сахаровым своего социального положения. Этот эмпирический факт порождал в нем особую моральную ответственность.

Он с полной серьезностью относился к необходимости поддерживать ядерное равновесие, но всякое лишнее испытание – для карьеры, для начальства – означало для него прежде всего те же 6600 погибших на одну мегатонну. Это побудило Сахарова пойти на острый конфликт с руководством и с коллегами из Челябинска в попытке предотвратить дублирующее испытание 1962 года – “ничем не оправданное излишество”, “бессмысленная гибель большого числа людей”. Он обратился прямо к Хрущеву, но “ужасное преступление совершилось, и я не смог его предотвратить! Чувство бессилия, нестерпимой горечи, стыда и унижения охватило меня. Я упал лицом на стол и заплакал. Вероятно, это был самый страшный урок за всю мою жизнь: нельзя сидеть на двух стульях!” ([2], с. 320).

Еще один иллюзорный мир был разрушен, и понимание своей личной ответственности стало еще острее.

 

1963: “Я горжусь своей сопричастностью к Московскому договору”

То же самое чувство личной ответственности стояло за усилиями Сахарова, когда он включился в борьбу за заключение договора 1963 года о запрете надземных испытаний (“в трех средах”). Неожиданно быстрое заключение договора уравновесило в какой-то мере недавнюю его политическую неудачу и должно было укрепить его решимость считать своим “не свое” – политическое – дело.

Для Сахарова историческое значение Московского договора – в том, что этот политический акт “сохранил сотни тысяч, а возможно, миллионы человеческих жизней – тех, кто неизбежно погиб бы при продолжении испытаний в атмосфере, под водой и в космосе” ([2], с. 324).

Он гордился своей сопричастностью к Московскому договору, и после договора проблема беззащитных жертв радиоуглерода от атмосферных испытаний исчезла сама собой. Однако два шага уже были сделаны – от физико-математического рассмотрения к моральному и затем к политическому. Сахаров получил веские основания думать, что его “пребывание на объекте в какой-то острый момент может оказаться решающе важным” ([2], с. 324), и это удерживало его от возвращения к чистой науке и оставляло в профессии разработчика стратегического ядерно-ракетного оружия.

Ключевым обстоятельством было то, что в его восприятии он не выходил – и тем более не выпрыгивал – за пределы области своей профессиональной компетенции, а под воздействием внешних и внутренних факторов последовательно расширял саму эту область.

Такова же была природа его выступления в 1964 г. против лысенковщины. Обдумывая биологические эффекты ядерных надземных взрывов, он имел дело с данными генетики. Освоив их, он расширил область своей компетенции, и поэтому его выступление в Академии наук, которое лысенковцы обозвали импровизацией малосведущего инженера, фактически было хорошо обосновано.

 

1967: “Мировая наука и мировая политика”

Разрыв Сахарова с профессией разработчика оружия прозвучал на весь мир в июле 1968 г. его статьей “Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе”, опубликованной в “New York Times”. Этот шаг подготовили события предшествовавших двух лет.

В феврале 1966 г., накануне ХХIII съезда партии, Сахаров подписал коллективное письмо Брежневу против тенденций к реабилитации Сталина ([7], с. 481). Весной, по предложению высокого научного начальства, он написал статью о своем прогнозе перспектив развития науки, и научно-техническая футурология заставила его думать о социальной и политической структуре будущего общества. В декабре 1966 г. он откликнулся на анонимное приглашение принять участие в правозащитной демонстрации (у памятника Пушкину).

Но ключевым событием, предшествующим “Размышлениям…”, похоже, стало письмо, которое Сахаров 21 июля 1967 г. отправил служебной (секретной) почтой члену Политбюро ЦК КПСС М. А. Суслову.

К 9-страничному письму с грифом “Секретно”, включавшему два технических дополнения, была приложена 10-страничная рукопись статьи “Диалог. Мировая наука и мировая политика”, подготовленной “совместно с известным публицистом Э. Генри” для опубликования в “Литературной газете”.

О появлении этой статьи Сахаров рассказывает в своих “Воспоминаниях”:

“Пришел Генри [с которым Сахаров познакомился при обсуждении антисталинского коллективного письма 1966 г.] и предложил написать совместную статью о роли и ответственности интеллигенции в современном мире. Он задает вопросы, а я отвечаю – такова была предложенная им форма. Я согласился. Но то, что я написал, несколько напугало Генри своей радикальностью. … В редакции “Литературной газеты” Генри сказали, что не могут напечатать рукопись без авторитетного разрешения. … Через Министерство я послал рукопись Суслову (так меня просил Генри). Прошло две или три недели, и пришло письмо, подписанное секретарем Суслова. Он сообщал, что Михаил Андреевич нашел мою рукопись очень интересной, но, по его мнению, публикация ее в настоящее время нецелесообразна, так как в статье есть некоторые положения, которые могут быть неправильно истолкованы. По просьбе Генри я отвез рукопись ему … – и забыл обо всем этом деле” ([2], с. 381).

Главная тема письма – мораторий противоракетной обороны (ПРО) – и доводы слишком конкретны и далеки от диапазона газетного публициста. Легче предположить, что Сахаров решил использовать известного журналиста, чтобы предать свою позицию гласности.

Суть письма в том, что мораторий ПРО, предложение о котором выдвинули незадолго до того президент США Джонсон и министр обороны Макнамара, “отвечает существенным интересам советской политики, с учетом ряда технических, экономических и политических соображений”.

Основные соображения Сахарова таковы:

СССР обладает “значительно меньшим технико-экономическим и научным потенциалом, чем США”: по валовому национальному продукту – в 2,5 раза, по выпуску компьютеров – более чем в 15–30 раз, по расходам на точные науки – в 3–5 раз; по эффективности расходов – в несколько раз, и притом разрыв возрастает. “Это отличие заставляет СССР и США по-разному оценивать возможность создания наступательного и оборонительного оружия”;

в наступательном оружии существует эффект насыщения, которого нет в области ПРО, и “исход соревнования … определяется соотношением технико-экономических потенциалов”;

поэтому необходимо ““поймать американцев на слове” как в смысле реального ограничения гонки вооружения, в котором мы заинтересованы больше, чем США, так и в пропагандистском смысле, для подкрепления идеи мирного сосуществования”;

открытое обсуждение проблем моратория в советской печати и особенно статья дискуссионного характера окажут поддержку группам “среди зарубежной научной и технической интеллигенции …, которые при благоприятных условиях могут явиться силой, сдерживающей “ультра” и “ястребов”. Эти группы играли важную роль при подготовке Московского договора о запрещении испытаний”.

Технические дополнения к письму посвящены уточнению понятия “агрессия малого масштаба” в контексте ПРО и соотношению стратегических средств нападения и защиты.

В приложенной рукописи “статьи дискуссионного характера” – две главные мысли: об увеличении опасности ядерной войны при открытии гонки ПРО и, в связи с этим, о потенциально большой роли ученых в международной политике. Именно детальность военно-технического и политического обсуждения проблемы в этой рукописи скорее всего беспокоила “Литературную газету” и требовала разрешения высокой инстанции, а не радикальность такого вот, например, общего вывода:

“Credo прогрессивных ученых, прогрессивной интеллигенции во всем мире – открытое и непредвзятое обсуждение всех проблем, включая самые острые”.

Тем более что в ответ на вопрос журналиста: “А если американские политические руководители будут по-прежнему играть с огнем?” – Сахаров ответил:

“Тогда, мне кажется, слово за американским рабочим классом, американским народом и, не в последнюю очередь, – за интеллигенцией и учеными”.

Не только из стилистики статьи явствует, что Сахаров еще всецело “свой”, еще целиком считает себя защитником социалистического лагеря.

Из письма Суслову еще яснее видно, что пишет человек, считающий себя техническим экспертом, преданным “существенным интересам советской политики”, и не отделяющий себя от других советских экспертов. Сахаров пишет: “по моему мнению и мнению многих из основных работников нашего института”, говорит об “официальных документах, представленных в ЦК КПССС товарищами Харитоном Ю. Б., Забабахиным Е. И.”, просит “санкции на опубликование беседы” и просит ознакомить с его письмом “товарищей А. Н. Косыгина и Л. И. Брежнева”.

Если Сахаров в этом письме расширяет рассмотрение научно-технических вопросов на экономические и политические, то просто потому, что такое расширение требуется существом проблемы.

Что же произошло между 21 июля 1967 г. и началом февраля 1968 г., когда Сахаров принялся за свои “Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе”?

В том-то и дело, что ничего особенного не произошло. Ему только сообщили, что публикация рукописи нецелесообразна.

Выяснилось, что credo прогрессивных ученых не совпадает с таинственным кредо ЦК, который не нуждается в советах постороннего.

19-страничный труд – плод серьезных размышлений академика Сахарова и его коллег – должен был просто отправиться в архив. Сахарову предлагалось, как и устами маршала Неделина за 12 лет до того, заниматься только “укреплением” оружия, предоставив Политбюро и его маршалам решать, как и куда его направить. Такое правительство угрожало прогрессу, мирному сосуществованию и интеллектуальной свободе не меньше, чем западные “ястребы”.

Очень скоро Сахаров смог убедиться, насколько своевременным было его предложение. Для того чтобы “поймать американцев на слове”, у Советского правительства было немногим больше месяца. В сентябре 1967 г. министр обороны США Макнамара объявил о решении США построить первую систему ПРО, тем самым сняв предложение о моратории.

Убедился Сахаров и в готовности “зарубежной научной и технической интеллигенции” сдерживать своих “ястребов”. В марте 1968 г. в американском научно-популярном журнале “Scientific American” видные физики, причастные к военно-научному комплексу, Ганс Бете и Ричард Гарвин выступили с детальным анализом новой ситуации и показали огромную опасность новой формы гонки вооружений и ее бессмысленность [8].

Советские “ястребы” не меньше нуждались в сдерживающей силе, но советские средства массовой информации были закрыты для Сахарова. Это его не остановило, и в феврале 1968 года он начал работу над статьей.

Исходным пунктом для него была угроза термоядерной войны, возросшая в связи с гонкой вооружений в области ПРО (он ссылается и на статью Бете и Гарвина). Однако ему пришлось выйти за рамки военно-стратегической проблемы мирного сосуществования достаточно далеко, чтобы понять саму эту проблему по-настоящему. При этом Сахарову предстояло разрушить – в третий раз – иллюзорный мир Советского государства и построить свое понимание реалий современного мира на основе своей профессиональной компетенции и личной ответственности.

 

1968: “Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе”

Отсутствие интеллектуальной свободы, таким образом, стало исходным пунктом для сахаровских размышлений о прогрессе и мирном сосуществовании. К маю 1968 первый вариант “Размышлений…” был закончен и отпущен в самиздат. Сахаров получает первые отклики “сочувствующих”, в июне доработанный вариант он посылает Брежневу. А в июле “Размышления…” публикуются на Западе, включая Би-Би-Си и “Нью-Йорк Таймс”.

21 августа советские танки вошли в Прагу, разрушив иллюзорный мир советского социализма для очень многих соотечественников Сахарова.

Советские пропагандисты, ремонтируя этот мир для желающих уютной жизни, должны были как-то объяснить преображение Сахарова. Они придумали формулировку “отошел от науки” и объясняли, что, дескать, исчерпавшись в научном творчестве, академик Сахаров решил найти себе другое – более заметное – поприще, чтобы там добиться славы, которой не удалось получить в науке. На советском газетном языке это звучало так: “Сахаров решил возместить прогрессировавшую научную импотентность лихим ударом в другой области” [9].

Сейчас, когда издано собрание научных трудов Сахарова, каждый может проверить это объяснение и убедиться, что с 1965 г. начался подъем творческой активности Сахарова в физике. В 1967 г. появились две его самые яркие научные идеи – о барионной асимметрии Вселенной и о квантовой природе гравитации. Тогда же он начал писать научно-популярные статьи.

В конце 1967 г. он откликнулся на просьбу написать предисловие к научно-популярной книжке о магнетизме. Автору этой книги В. П. Карцеву необычайно повезло. Его везение запечатлелось в дарственной надписи Сахарова на экземпляре английского перевода его популярной статьи “Симметрия Вселенной”:

“В. Карцеву в знак уважения и дружбы от автора.

30/IV 68. А. Сахаров”

Примечательна здесь дата. Всего за несколько дней до того Сахаров закончил свои “Размышления…”:

“В последнюю пятницу апреля [26.04.1968] я прилетел [с Объекта] в Москву на майские праздники, уже имея в портфеле перепечатанную рукопись” ([2], с. 393).

Карцеву он запомнился “энергичным, с улыбкой, очень лучистой, приятной”, “совершенно счастливым человеком”, полным научных планов – в двухстраничное предисловие он включил перечень из шести нерешенных проблем магнетизма. Говорил Сахаров и о желании заняться научной популяризацией [10].

Сохранился рукописный листок Сахарова 1966 года “Программа на 16 лет”; в перечне из шестнадцати тем из фундаментальной теоретической физики, начинающемся с респектабельной темы “Фотон + Гравитация” и кончающемся таинственным “Мегабиттрон”, особенно впечатляет строка:

“14) “?” Именно это я и буду, наверно, делать”.

Так что, по всему судя, в 1967–1968 гг. судьба подарила Сахарову всплеск творческой активности во всех сферах, начиная с научной. Он это осознавал. В “рукописной беседе” с женой в годы горьковской ссылки, укрываясь от ушей КГБ, он сказал/написал:

“На самом деле, подарок судьбы, что я смог что-то сделать после спецтематики. Никому, кроме Зельдовича и меня, это не удалось. И в США тоже ни Теллер, ни Оппенгеймер не смогли вернуться к большой науке” [11].

Реакция Советского правительства на социальное творчество Сахарова заставила его сконцентрироваться на этой части своей ненаписанной жизненной программы гораздо больше, чем он собирался. Он принял это поручение от своей судьбы и стал развивать свою социальную теорию совместно с социальным изобретательством. Право интеллектуальной свободы он поднял до общего понимания прав человека как единственно надежной основы международной и экологической безопасности в ядерный век.

На этом пути от теоретической физики к практическому гуманизму, практически защищая права человека – права многих конкретных “человеков”, – он нашел новых друзей и встретил Елену Боннэр, ставшую самым близким ему человеком до конца жизни.

Ей пришлось представлять Андрея Сахарова на Нобелевской церемонии 1975 года, когда Советское правительство не пустило его в Осло.

Нобелевский комитет наградил Премией Мира его “бесстрашную личную приверженность к отстаиванию фундаментальных принципов мира между людьми, … борьбу против злоупотреблений власти и всех форм нарушения человеческого достоинства, … убедительность, с которой Сахаров провозгласил, что нерушимые права человека дают единственный надежный фундамент для подлинного устойчивого международного сотрудничества”.

Свою Нобелевскую лекцию Сахаров озаглавил: “Мир, прогресс, права человека”. Нобелевскую церемонию он слушал по радио в Вильнюсе, куда приехал на суд над своим другом, правозащитником Сергеем Ковалевым.

Впереди были 14 лет наполненной событиями жизни, из которых семь лет – в горьковской ссылке. Впереди были и последние семь месяцев жизни в качестве народного депутата первого в советской истории действительно избранного парламента.

 

Фундаментальная физика и фундаментальная политика

Сахаров сам отметил “разительные параллели” между своей судьбой и судьбами обоих главных героев “дела Оппенгеймера”, хотя жизненные линии Роберта Оппенгеймера и Эдварда Теллера вполне можно назвать взаимно перпендикулярными. Такова “кривизна” социальной геометрии ядерного века.

С не меньшими основаниями можно сказать, что сахаровский жизненный путь перпендикулярен путям и Оппенгеймера, и Теллера. Он вовсе не чувствовал, что “познал грех”, по выражению Оппенгеймера, создавая ядерное оружие [12]. И не гордился, подобно Теллеру, что убедил правительство в необходимости создания водородной бомбы.

Сахаров не шел на моральные компромиссы. А ведь искусство компромисса – обычный инструмент практического политика, какими были и Оппенгеймер, и Теллер.

По своему политическому мышлению Сахаров более похож на Эйнштейна и Бора. Сразу после Хиросимы для обоих стала очевидной альтернатива “всеобщий мир или всеобщее уничтожение”. Стало ясно, что в ядерный век фундаментальное понятие политического суверенитета теряет привычный смысл. В поисках выхода из этого положения Эйнштейн проповедовал идею Мирового правительства, а Бор выдвинул идею Открытого Мира. Фактически это разные стороны одного решения: структура организации мирового сообщества и свойство общества, допускающее такую организацию. Обе идеи были скорее асимптотическими, чем реально политическими. Однако обе предлагали фундаментальное решение сложного клубка политических проблем атомного века. Сколько такое решение требовало времени – пять, пятьдесят или пятьсот лет – вопрос уже “прикладной”, а не фундаментальной политики.

Обе политические идеи великих коллег Сахарова по физике имели важное значение для его политической эволюции. И даже если стремление поместить права человека в основание международной политики казалось абсурдно наивным на фоне советских реалий, это было фундаментальной “микроскопической” предпосылкой Открытого Мира, способного к выживанию в ядерный век.

Во время своей голодовки в Горьком Сахаров получил телеграмму: “Разделяю Ваши цели, но уговариваю прекратить, ради общего пожертвовать частным” и поставил этому своему доброжелателю жесткий диагноз: “Тоталитарное мышление!” ([2], с. 856). Сахаров продумал новый постулат о “частном и общем” в социальной жизни ядерного века – индивидуальные права человека как основа международной политики. Он, как это должно делаться в фундаментальной физике, додумал этот постулат до конца, и никакие благие побуждения уже не могли для него заслонить суть. Да и не таким уж нефизическим выглядит в ХХ веке сахаровский гуманитарный постулат: как известно, от свойств “индивидуума” – частицы в квантовом газе (ферми- или бозе-) – радикально зависят его “социальные” свойства. Только тех, кто слишком крепко держится за привычную земную – макроскопическую – реальность, подобные сопоставления вряд ли убедят.

Сахаров старался внедрять свой постулат в реальную жизнь советского общества гораздо более практическим и личным участием, чем его великие коллеги. При этом ему пришлось изобретать и реализовывать конкретные правозащитные “технологии”. Подобное сочетание теоретического мышления и практического изобретательства характерно для его научного стиля.

Даже если достижения Сахарова в науке пока дают немного оснований для присуждения ему звания “великий физик”, его отличает особенность, присущая общепризнанно великим, – сила интуиции и полное доверие к ней. По поводу своей наиболее красивой и успешной физической идеи Сахаров отметил, что исходным стимулом для него было обстоятельство “из области интуиции, а не дедукции” ([2], с. 347).

Доверие к собственной интуиции вовсе не обязательно ведет к триумфам – достаточно вспомнить многолетнюю приверженность Бора к идее несохранения энергии в микрофизике и многолетнее упорство Эйнштейна в поисках геометрической единой теории. Интуиция – необходимая компонента любого творчества, но великих творцов отличает ее неколебимость, способность к духовному одиночеству.

Свою политическую философию Сахаров объяснял таким образом:

“Мне кажется, что жизнь по своим причинным связям так сложна, что прагматические критерии часто бесполезны и остаются – моральные” ([2], с. 847), и “Я не профессиональный политик, и, быть может, поэтому меня всегда мучают вопросы целесообразности и конечного результата моих действий. Я склонен думать, что лишь моральные критерии в сочетании с непредвзятостью мысли могут явиться каким-то компасом в этих сложных и противоречивых проблемах” ([2], с. 874).

Здесь “моральные критерии” не предписаны кем-то извне, это просто его внутренний голос – моральная интуиция. В один из самых тяжелых моментов его жизни, когда его действия (голодовку) не приняли ближайшие ему люди из правозащитников, он объяснял свои действия:

“Видимо, мне не удалось ясно выразить и передать даже близким людям наши мотивы и то внутреннее ощущение безусловной правильности, единственности выбранного пути. /… / если я чувствую себя свободным, то, в частности, потому, что стараюсь в своих действиях исходить из своей конкретной нравственной оценки и не считаю себя связанным ничем кроме этого. Все это внутреннее” [13].

Сахаровская “конкретная нравственная оценка” коренится в наследии российской интеллигенции даже тогда, когда он задает вопрос: “Неужели наша интеллигенция так измельчала со времен Короленко и Лебедева?” ([2], с. 775).

Однако, что касается силы “внутреннего ощущения безусловной правильности, единственности выбранного пути” и готовности следовать этим путем, в этом есть что-то от его профессии, в которой изобретательность сочетается с простодушием.

В культурной наследственности Сахарова особое место занимает фигура Льва Толстого. Вместо фразы “Если не я, то кто?” Сахаров в своих текстах употреблял толстовское “Не могу молчать”. Они эквивалентны в том смысле, что означают поворотное действие, но в первом случае упор на понимание умом и сопоставление с другими, а во втором – эмоциональная и индивидуальная невозможность не действовать. Как бы ни отличался Сахаров от великого собрата по отечеству, глубинное сходство с ним кажется не менее сильным, чем сходство с великими собратьями по профессии – Эйнштейном и Бором.

Толстого можно назвать фундаментальным художником. Всматриваясь в тонкие движения человеческой души, он помнил о мире, в котором человек живет, о мире, каким он открывается чувству и разуму – со звездами и с законами природы. “Додумав до конца” фундаментальный вопрос бытия человека, следуя своей моральной интуиции и взяв на себя слишком много, Толстой, как известно, даже решил отречься от своего художнического призвания во имя служения людям.

Сахаров ни от чего не отрекался. Его духовный мир был весьма уравновешен, но в его психологическом почерке иногда узнается искатель “зеленой палочки”.

Разумеется, никакие сопоставления не могут исчерпать феномен Сахарова, но они могут прояснить его политическую суть, показать, что политиком он не был, но был фундаментальным политиком. И, тем не менее, его “нереалистическая” фундаментальная политика, его жизнь, согласованная только со “своей конкретной, внутренней, нравственной оценкой”, содействовали появлению новой социальной реальности не менее эффективно, чем действия вполне практических политиков.

Благодарю за обсуждение Е. Г. Боннэр, А. Е. Верного, В. Л. Гинзбурга и участников семинара в Теоротделе ФИАНа.

 

 

Список литературы

  1. Лидия Чуковская – “Процесс исключения” (М.: Горизонт, 1990).
  2. Андрей Сахаров – Воспоминания в двух томах, том первый (М.: Права человека, 1996).
  3. Russell B. – “Values in the Atomic Age” // “The Atomic Age” by M. L. Oliphant et al. (London: 1949), pp. 81 – 104.
  4. Академик А. Д. Сахаров – “Научные труды” (М.: Центрком, 1995).
  5. Teller Edward, Latter Albert L. – “Our nuclear future: facts, dangers and opportunities” (New York: Criterion Books, 1958).
  6. “Он между нами жил… Воспоминания о Сахарове” (М.: Практика, 1996), с. 526.
  7. “Петр Леонидович Капица: Воспоминания, письма, документы” (М.: Наука, 1994).
  8. Garvin R., Bethe H. – “Antiballistic-Missile Systems // Sci. Amer., 1968, March, pp. 21–31.
  9. Азбель – “Хроника великосветской жизни” (“Труд”, октябрь 1975).
  10. Карцев Владимир Петрович – интервью автору 13.01.1997.
  11. Боннэр Елена Георгиевна – интервью автору 13.02.1997.
  12. “In some sort of crude sense which no vulgarity, no humor, no overstatement can quite extinguish, the physicists have known sin; and this is a knowledge which they cannot lose”. Это ставшее знаменитым замечание Оппенгеймер сделал в ноябре 1947 г., выступая в Массачусетском технологическом институте (МIТ). Цит. по Badash, Lawrence – “Scientists and the development of nuclear weapons from fission to the limited test ban treaty, 1939 – 1963”. (Atlantic Highlands, N. J.: Humanities Press, 1995), p. 57.
  13. А. Д. Сахаров – письмо Л. К. Чуковской 30.12.1981 // Архив Л. К. Чуковской.

 

Реклама